По мере продолжения войны рабочие все чаще подавали свой голос, вмешиваясь в решения правительства и хозяев. Как-то хозяин отказался выплатить нам зарплату за партию выполненных работ. Мы начали протестовать и нас уволили с завода. Тогда мы подали в мировой суд, но суд решил дело в пользу хозяев и я оказался на улице без работы. Пришлось искать новое место.
Был в Запорожье Приднепровский чугунолитейный завод Люхимсона, который помещался на Московской улице рядом с городской баней Теверовского. Этому заводу требовался рабочий, который совмещал бы специальности обычного слесаря, модельщика по металлу и машиниста по уходу за оборудованием во время отливки. Вот здесь-то пригодилась моя выучка в частной мастерской, и я был принят на работу. В ту пору завод Люхимсона изготавливал буксы, буфера и тормозные колодки для железнодорожных вагонов, а также смывные бачки «Эврика» для уборных. Всего на заводе было человек тридцать литейщиков, три-четыре шишельника и один слесарь – механик "во всех видах". Вот эту последнюю должность я и занял.
В то время мне уже исполнилось шестнадцать лет. В мою обязанность входило следить за тем, чтобы все модели были в полном порядке, так как в противном случае это грозило простоем литейщиков. А это вело не только к срыву выпуска продукции, но лишению зарплаты. Ведь в то время за простой хозяин не платил, профсоюзов не было и жаловаться было некому. Все литейщики были обременены семьями, и я прекрасно понимал, какая на мне лежит ответственность за то, чтобы к утру следующего дня все модели находились в полной готовности. Поэтому после окончания рабочего дня я оставался в цехе до 9–10 часов вечера, чтобы привести все модели в полный порядок. С шести утра и до 4–5 часов дня я был занят уходом за воздуходувкой и двигателем, так как выход их из строя грозил «козлом» в вагранке, то есть опять-таки срывом всех работ. Наконец, в мою обязанность входило обеспечивать бесперебойную работу барабанов по размолу земли и песка, необходимых для формовки.
До 1918 года я проработал на этом заводе, и ни одного простоя по моей вине не возникло. Литейщики, обычно солидные, семейные люди, очень ценили такую работу и относились ко мне с уважением. Несмотря на большую разницу в возрасте меня приглашали в гости, делились радостями и переживаниями, посвящая во все дела заводского коллектива.
Надо сказать, что среди литейщиков почти не встречались евреи. Так в Запорожье я знал лишь одного еврея – литейщика Мееровича, работавшего на заводе Коппа, но и тот обрусел и забыл родной язык. На нашем же заводе я был единственным евреем и должен заметить, что за все время работы на этом заводе, как, впрочем, и на других заводах и в мастерских, мне никто, никогда, ни единым словом не напомнил о моей нации, не оскорбил моих национальных чувств, хотя мне было всего 16 лет.
Мы – рабочие вместе выступали против хозяина – эксплуататора, который, кстати, был евреем, вместе боролись за свои права, а в 1917 году после Октябрьской революции рабочие избрали меня секретарем завкома металлистов завода.
В течение всей своей жизни я не раз убеждался, что антисемитизм чужд народу, трудящимся. Он порождается верхами и всегда преследует главную цель – отвлечь внимание народных масс от истинных причин их бедственного положения, обусловленных политикой правящих кругов страны. Поэтому, где бы и под какими предлогами антисемитизм не насаждался, он всегда наносил колоссальный вред народу и государству.
Нарастание революционного движения ощущалось и на заводе Люхимсона, где я продолжал работать. Мы предъявили хозяину требования о повышении зарплаты, о предоставлении для цехов лучших помещений, о сокращении рабочего дня и т. п. Часть из них хозяин вынужден был удовлетворить, другие удовлетворить отказался. Начались трения. Тогда хозяин закрыл завод и дал всем нам расчет. От расчета мы отказались и продолжали являться на завод каждый день, где отсиживали у ворот до обеда, после чего возвращались домой. Наконец, хозяин не выдержал, и мы снова приступили к работе.
В то время в Москве и Петрограде свирепствовал голод, а на Украине из-за отсутствия тканей не во что было одеваться. Вместо нормальной одежды люди начали шить платья из мешков. Возникла идея об организации натурального обмена между рабочими украинских заводов и текстильщиками Москвы.
Каждый рабочий внес определенную сумму денег и на них был закуплен вагон муки. Были составлены списки, в которых указывалось, кто и сколько внес денег. Списки хранились в завкоме. Было обещано, что взамен муки московские рабочие пришлют манафактуру. Сопровождать муку в Москву и манафактуру обратно на завод мы послали двух уполномоченных рабочих – литейщиков. Узнав, что в зависимости от количества муки будет выдаваться соответствующее количество манафактуры, наш хозяин внес сумму эквивалентную взносу 10–15 человек.
