И сейчас Ему не по себе. Дом находится на возвышенности, вход — на веранде. Проехала машине. Нет, остановилась! Она всё видит и, сев на корточки, выходит на улицу. Он следом, но ноги сводит, и вот Он уже облокачивается на руку, пригнув голову и высматривая среди зелени человеческие силуэты. Хлопнули дверью машины и открыли калитку, но Они уже на противоположном конце дачи, прячутся за неаккуратно сбитую коробку уличного туалета, и успевают заметить, как мужчина поднимается на веранду и скрывается там.
— Сиди здесь. Я чего-нибудь соберу, и пойдём.
Она быстро пропадает из виду в картофельной ботве. Он не сводит взгляд с дома, и вдруг мужчина вышел. Увидел? Или сюда? Ведь в стенах щели! Но нет, он неспешно бредёт к выходу, закрывает за собой калитку, садится в машину и уезжает. Выждав и оглядевшись, Он поймёт, что всё это время находится на виду у двух соседних дач. Повезло, пустых. Поползёт по тропинке.
— Эй, ты где? — окликнул Он, вглядываясь в зелень. В ответ за морковью поднялась голова. Она уже сорвала с десяток и подзывает Его жестом, чтобы складывал в рюкзак. В том уже лежат несколько крупных помидоров с дачи, что была перед этой. Загрузившись, Они вышли через калитку, оказавшись у главной трассы, и идти совсем недалеко, как вдруг на пути появляются те две собаки, что и раньше. Она говорит не бояться и продолжать идти навстречу, Он шагает следом, и одна из собак кидается на Него, пытаясь вцепиться в ногу. Но Он успевает сдать назад, и клыки только еле задевают переднюю часть голени. Он заревёт: скорее от испуга, чем от боли. Внезапно с главной трассы начинает поворачивать машина. Та самая, что недавно уехала. Она ткнула Его в спину и потащила за руку: «Заткнись! Не ори!». Собаки не пошли за Ними. Через несколько минут, оказавшись у своего дома, Они, убедившись, что одни, перемахнут внутрь. Он еле протискивается с рюкзаком.
Оказывается, окна не были забиты. Вместо выбитого стекла хозяин поставил фанеру. Они поймут это на утро после ночи в коробке, и посмеются.
Он задирает трико и обнажает едва кровоточащую царапину. Она молчит. Но на следующий день кусают и Её. Тогда Она бледными губами твердит, что лучше умереть сразу, чем от бешенства. Но и Её рана также неглубокая, и Он не паникует. Ведь с Ним всё хорошо.
Открыть входную дверь не удастся. Окажется, на ней висит большой амбарный замок. Вот и забираются окном. Внутри, почти по середине комнаты, стоит диван в метр шириной, и Они снова теснятся, спят, почти не шевелясь, и часто будят друг друга нечаянно. Ночи длятся больше дней, и утро кажется великой наградой. Ещё из мебели есть просторный комод, куда отправляется всё украденное. В верхнем ящике дозревают помидоры, во втором лежит разное, третий не используется. Сверху же расположились казан, откуда Они и едят, там же тыквы, кабачки, несколько початков кукурузы. В остальных двух комнатах Они почти не бывают.
— Пойдём сегодня? Уже скоро спать.
Ему не хочется. Впервые. Зачем идти? Он чувствует, что ничего не найдут.
— Может, сегодня не стоит? — и задумался. — Хотя, хлеба бы. Давай только на одну? — и указывает пальцем направление дачи.
Она безразлично пожмёт плечами. Он сорвётся с дивана и, щурясь садящемуся солнцу, выберется на улицу. У Них свой проход: сквозь сухостой во дворе на другую дачу, тоже заброшенную, а ей выходят к тропинке, ведущей прямиком к цели. Закроют за собой калитку, пройдут через арку деревьев к насаждениям и дому в конце. Многое пожухло. Скоро будет совсем пусто. Подошли к окну: кто-то был. Оставили немного хлеба на столе и что-то ещё. А как-то раз Им повезло найти ровно здесь же большую банку мёда.
Она подцепляет ногтем тонкий гроздь и вытаскивает его из рамы. Нож уже не нужен.
Интересно, а есть что-нибудь из одежды? Холодно. Впрочем, Он не жалуется: жить стало легче. А что, если станет ещё лучше? Он ждёт, что их заметят и, когда остаётся один, оглядывается на улицу с дивана и ищет идущего к Нему незнакомца.
— Малец, что ты там делаешь? — спросил бы тот, опёршись на оконную раму и разглядывая сквозь неё пыльную комнату.
— Она ушла собирать окурки. Денег на сигареты нет.
— Это ничего. Давай, выбирайся. Всё будет хорошо.
— Подождите, я с собой еду соберу, — радостно вскакивает Он и в момент оказывается у стола.
На ладони уже два гвоздя, и Она тянется к третьему.
Темнеет теперь рано. И ночью подмораживает. Лужи покрываются тонким льдом и хрустят под ногами первых проходящих.
Остался последний. Освободив раму, Она потянет Её на себя, но позади послышались голоса. Двое мужчин. У калитки.
— Быстрее! — хотел Он крикнуть, но только въедливо посмотрел на Неё, ставившую раму на место. Четыре, три, два, последний. Руки не слушаются, и голоса затихли. Готово! Она не мешкает и кивает на кучу сухой травы перед забором, в два прыжка перемахивает и оборачивается к Нему.
