— Дорогой, тебе лучше помолчать, — сказала мама, но было уже поздно.
Том с такой силой распахнул дверь, что она с громким стуком ударилась о стену. Его пальцы сжались в кулаки.
— Не смей обвинять Эмбер в том, что она спровоцировала тебя! — рявкнул он с отвращением. — Только посмей хоть раз намекнуть на это!
Я стал задом спускаться по ступеням крыльца, держась за перила, чтобы не упасть. Итак, Эмбер сказала родителям, что я изнасиловал ее, и они ей поверили. Она может обратиться в полицию. Меня могут арестовать, осудить и отправить в тюрьму. Я умоляюще посмотрел на Тома.
— Пожалуйста, вы все не так поняли. Вы ошибаетесь. Она сама тоже хотела этого. Она поцеловала меня. И позволила увести в спальню…
— И она велела тебе остановиться! — взревел Том, и, прежде чем я успел отреагировать, он набросился на меня, занося для удара правую руку. Я хотел было повернуться, сбежать по ступенькам и броситься к своей машине. Но было уже слишком поздно. Его кулак с силой врезался в мою скулу, и от пронзившей меня боли я испытал шок. Последнее, что я помнил, — это как я упал навзничь и ударился головой о землю, после чего все погрузилось во мрак.
После той вечеринки я не вставала с кровати. Не ходила на работу, ничего не ела. И выходила из своей спальни лишь для того, чтобы принять душ. Мне казалось, что, если мне удастся соскрести с себя верхний слой кожи, я, возможно, смогу стереть и воспоминание о том, какую травму нанес мне мой самый лучший друг.
«Я больна, — сказала я себе. — Я чувствую себя так, словно у меня жар». Вот что это было. Просто болезнь. И ничего более. Моя иммунная система старалась стереть из памяти всплывавшие в мозгу образы. И если я достаточно долго буду прятаться под одеялом, через день, или через неделю, или через месяц я внезапно проснусь полностью выздоровевшей. И смогу заставить себя поверить в то, что той ночи не было.
Я старалась все время держать глаза закрытыми, постоянно пытаясь заставить себя уснуть. Я стала принимать дополнительные дозы лекарства, радуясь, что маленькие розовые таблеточки помогали погрузиться в небытие, в глухой мрак, не нарушаемый никакими снами. Но стоило мне очнуться, снова выплывая на поверхность из своего искусственного спасительного моря забвения, моим первым ощущением было воспоминание о тяжелом теле Тайлера, вдавившем меня в матрас. Я чувствовала его сильные руки, впивавшиеся в плечи, его колени, с силой раздвигавшие мои ноги, и боль, пронзившую меня словно кинжалом, который я все еще ощущала внутри себя.
Почему я не стала кричать? Почему не пыталась оттолкнуть его, ударить и исцарапать, пока не заставила бы его остановиться? Если бы я боролась с ним, как должна была бы, если бы я решительно сказала «нет», если бы я кричала ему это слово в ухо снова и снова, он, возможно, услышал бы меня. Он мог бы остановиться. Тайлер, каким я его знала, остановился бы. Я стала размышлять над тем, что, возможно, я вообще ничего не говорила, и те слова существовали лишь в моем воображении. Я была так пьяна, что, может быть, мне лишь показалось, что я просила его подождать? Может быть, все протесты существовали лишь в моей голове?
Родители опекали меня точно так же, как делали это, когда я была подростком. Они пытались поговорить со мной, заставить меня съесть хоть какую-нибудь еду.
— Я приготовила тебе запеченного цыпленка с коричневым рисом, — как-то сказала мама через несколько дней после визита Лиз и Тайлера. Было уже около полудня, и папа уже уехал на работу. — Никакого жира, лишь щепотка соли и перца и пара капель оливкового масла. В точности как ты готовила это для нас.
— Я не голодна, — ответила я. И это было правдой. Я знала, что мой желудок пуст, поэтому мне необходимо подкрепить свои силы, но я не могла представить, как впихну в себя хоть что-то, кроме воды. Я была уверена, что, если попытаюсь сделать это, меня сразу же стошнит.
— Родная моя, ну, пожалуйста, — сказала мама, и я услышала в ее голосе отчаяние.
— Может быть, чуть позже, — схитрила я, и это был тот же самый ответ, который она постоянно слышала, пытаясь покормить меня, когда я училась в колледже.
Я свернулась в клубочек под одеялом, прижав колени к груди и надеясь, что, если я закрою глаза, может быть, воспоминания не найдут меня. Если я сделаюсь достаточно маленькой, может быть, я просто исчезну.
— Мы с твоим папой очень волнуемся, — сказала мама, ставя тарелку с едой на прикроватный столик. — Тебе нужно с кем-нибудь поговорить.
— Нет.
— Мы понимаем, как тебе не хочется этого делать.
— Я ни с кем не стану говорить, мама, — резко оборвала я ее. — Так что давай покончим с этим прямо сейчас.
Я не признавалась ей, что отчаянно боялась объяснять все в полиции. Меня пугала мысль, что они скажут, что я сама была не права. И я боялась, что оправдаются все мои самые ужасные страхи, — мне скажут, что я виновата в происшедшем не меньше, чем он, и я просто была тупой пьяной девицей, которая слишком поздно пришла к выводу, что совершает ошибку.
Мама присела на краешек кровати и нежно положила руку мне на бедро.
