Люди шли сплошным непрерывным потоком. Я видел, что многие плачут. Какая-то женщина, увидев мертвого Самсонова в гробу, застонала и повалилась на идущих рядом людей. Мы встали почетным караулом. Суетившиеся в зале телевизионщики и корреспонденты переключились на нас, слепя вспышками блицев. Они делали едва ли не самые сенсационные кадры в своей биографии, потому что мы представляли для них интерес не только как соратники известного всей стране Самсонова, но и как группа, в которой находится убийца. Он стоял среди нас с таким же скорбным выражением лица, как и у всех. Сверкали блицы. Мне было мерзко и стыдно, хотелось уйти, но я не смел этого сделать и стоял, вглядываясь в спокойное лицо несчастного Самсонова.
Когда корреспонденты потеряли к нам интерес, нас вывели из вестибюля. Свою задачу на данный момент мы, следовательно, выполнили. Мы со Светланой шли позади всех, я поддерживал ее под руку, потому что она была очень плоха в эти минуты. Не сговариваясь, мы направились к самсоновскому кабинету. Он притягивал нас как магнит. Но на полпути нас перехватили и препроводили в кабинет Алекперова. Я поразился, увидев его. На нем уже не было того траурно-черного пиджака, в котором он спускался вместе с нами в вестибюль. Там, в лучах софитов, он всем своим видом демонстрировал скорбь. Декорации сменились, потому что жизнь продолжалась, и мгновенно сменилась маска Алекперова.
– Я решил поговорить с вами именно сейчас, – сказал босс. – Страшная история. Нелепая смерть. Сергея нам никто не заменит. Такие люди рождаются раз в столетие, и пока на горизонте я никого не вижу, кто мог хотя бы приблизиться к нему.
Он обвел нас взглядом, словно хотел определить, не будет ли возражений. Все молчали.
– Мы уже ничего не можем поправить. Его нет с нами. Что нам остается? Только помнить, каким он был. И еще – продолжать начатое им дело.
Я поднял голову, посмотрел на Алекперова и только теперь понял, что именно ради этой последней фразы он и завел разговор.
– Передача, которую он делал, – это его детище. И я не прощу себе, если передача умрет вместе с Сергеем.
Он замолчал. И мы тоже молчали. В полной тишине было слышно, как жужжит кондиционер.
– Я хочу сохранить ваш коллектив. И пусть у вас все остается так, как было при Сергее. Вам сейчас будет нелегко, но мы поможем – деньгами, техникой. У вас пока есть задел – несколько передач, снятых еще Самсоновым. Я надеюсь, что вы используете этот запас времени с толком. Ведь были какие-то идеи, задумки. Снимайте. Если с идеями тяжело, мы поможем. Я дам вам толкового человека…
Да, Алекперов не даст умереть рейтинговой передаче. Он поставит на нее своего человека, и тот будет выдавать сюжет за сюжетом, а мы ему в этом станем помогать – как связующее звено между Самсоновым и новым руководителем передачи. Король умер – да здравствует король!
Самсонов лежал там, внизу, в вестибюле, в роскошном гробу, он еще не был погребен, а здесь, в кабинете, уже говорили о его преемнике. Это выглядело бы оскорбительным и неуместным, если бы не талант Алекперова любую тему преподносить в соответствующей моменту упаковке. Он не предложил нам поскорее забыть Самсонова и присягнуть новому королю, он просил нас продолжить его, Самсонова, дело, Огромная разница! Не предательство, а память об ушедшем. Я вспомнил, как когда-то он сказал Самсонову: «Ты не дипломат». А вот Алекперов был преотличнейший дипломат. Мастер интриги. Не каждому дано.
Все промолчали. Со стороны это выглядело как молчаливое одобрение. Алекперов распрощался с нами, пообещав очень скоро снова с нами встретиться.
Мы шли по коридору, и никто не проронил ни слова. Только в самсоновском кабинете Демин не выдержал:
– Как он удачно все повернул!
Уловил общее настроение и озвучил его.
– Теперь дадут нам какого-нибудь дундука, делая вид, что он и Самсонов – совершенно одно и то же, и под этим соусом начнут штамповать передачи.
– Мы-то остаемся, – меланхолично напомнил Загорский. – А вместе с нами дух…
– Дух в коллективе зависит от руководителя, – наставительно произнес Демин. – И если над нами поставят шефа, кого-нибудь из чужих…
– Самсонова все равно не вернуть, – вздохнул Кожемякин.
Возразить было нечего.
– Как-то оно утрясется, – предположил Загорский.
– Само, без нас, не утрясется, – парировал Демин. – И мы должны настоять на своем.
– Это без меня, – объявил Загорский. – Я вообще улетаю в Германию.
– Надолго?
– На несколько дней.
– Тебя не выпустят, Альфред.
– Это еще почему?
– Из-за того, что случилось.
Подразумевалось – из-за убийства. Загорский только пожал плечами.
– С нас не взяли подписку о невыезде, – возразил он. – Так что я волен делать то, что считаю нужным.
Я видел, что Кожемякин покусывает губы и чем-то чрезвычайно озабочен.
– И все равно мы должны доказать свое, – упрямо гнул Демин.
Он не успел развить эту мысль, потому что Кожемякин уже подвел итог своим размышлениям и спросил, ни на кого не глядя:
– А что это ты за бугор навострился?
