Обычно круглое, оно приобрело форму эллипса. Смотрел на меня и молчал. Наверное, думал, что ослышался.
– Не буду служить, – развеял я его последние сомнения.
– Почему?
– Не хочу.
Такого оборота дела Бобров совсем не ожидал. Даже растерялся.
– Если бы не история с Самсоновым, все, наверное, было бы по-другому. Я бы служил и дальше, и никаких вопросов бы не было. Но все пошло так, как пошло. И теперь я хочу оставить службу.
Бобров, как мне казалось, все еще ничего не понимал.
– Я пришел в самсоновскую группу и считал, что поступаю правильно. Но потом что-то изменилось. Во мне, в моих отношениях с ними. Я не мог ходить и подглядывать, подслушивать. Мне вдруг показалось, что это так мерзко – то, чем я занимаюсь.
Вот тут Боброва прорвало.
– Ты выполнял свой долг! – жестко произнес он. – Защищал интересы государства! Самсонов нарушил закон и, если бы не погиб, ответил бы за это!
– А он и так ответил, – сказал я. – И заплатил такую цену, выше которой уже нет!
Бобров захлебнулся и завращал глазами.
– Ты на государственной службе! – сказал он после паузы, собравшись с мыслями. – И если где-то непорядок, если кто-то преступил закон…
– Знаете, если закон преступит мой отец или мой брат – я никогда их не выдам.
– Но Самсонов не брат тебе! И не отец! – воскликнул Бобров.
– Не брат, – согласился я. – И не отец. Но я преклоняюсь перед ним.
Бобров вскочил и, обежав стол, плюхнулся в свое начальственное кресло. Теперь нас разделял стол. И не только он. Что-то изменилось, я это почувствовал.
– Это у тебя пройдет, – сухо пообещал Бобров. – Выветрится. Я думал, что ты достаточно взрослый человек, но у тебя в голове еще гуляет ветер. К тому же, когда Мартынов попросил тебя пошпионить за твоими… э-э… друзьями, ты немедленно согласился и остался в Москве, хотя Самсонов был уже мертв и делать тебе здесь было нечего.
– А я потому и остался, что Самсонов погиб, – мрачно доложил я. – Потому что хотел этого гада… эту мразь… – У меня сами собой сжались кулаки. – И если бы меня в тот раз не оттащили, я вот этими руками убил бы Кожемякина!
Я хотел сказать ему, что выполнял свой долг. Перед Самсоновым, перед ребятами и перед самим собой. Но он вряд ли бы понял – я уже видел, что мы с ним говорили на разных языках. Мне не хотелось завершать нашу встречу на такой ноте.
– Не подумайте, что я против вас и той работы, которую вы выполняете, – сказал я. – Но лично я этим заниматься не буду.
– Что ж, тебе решать, – хмуро ответил Бобров.
Он не напишет докладную. И меня не наградят.
Но сейчас это волновало меня меньше всего.
– Я задержусь в Москве на денек. Кому при отъезде сдать ключ от квартиры?
– В восемнадцатый кабинет, – буркнул Бобров и придвинул к себе бумаги, показывая, что очень занят.
Он даже не подал мне руки при расставании. Наверное, сильно на меня обиделся.
Я вышел в приемную. И вдруг из кабинета выскочил Бобров:
– Постой-ка! – Он подошел ко мне, обнял и сказал: – И все равно тебе спасибо! Ты нам здорово помог. – Взял меня за плечи и легонько встряхнул. – А то, что ты сейчас сказал, чепуха. Ты уж мне поверь. Все перемелется. Просто ты еще не повзрослел.
– Я уже давно взрослый, – буркнул я. – Просто никто этого не замечает.
Я позвонил Мартынову, чтобы проститься.
– Куда ты запропастился? – почему-то недружелюбно осведомился он. – Разыскиваю тебя с самого утра.
– Я был у своего куратора, у Боброва. Прощался.
– Что значит – прощался?
– Уезжаю. И вам звоню по той же причине.
– Какой отъезд? – все так же недружелюбно сказал Мартынов. – Ты о чем, мой друг?
В его голосе я обнаружил адскую смесь из досады и желчи. И только тогда понял – что-то произошло.
– Что случилось?
– Пока ничего, – отрезал мой собеседник. – Приезжай, ты мне нужен. Я уже вызвал на допрос вашу сотрудницу… эту… как ее…
– Светлану, – подсказал я.
– Вот-вот. Пытался еще Демина разыскать, да его нигде нет.
– Что случилось? – повторил я свой вопрос.
И тогда Мартынов сдался.
– Ничего хорошего. Приезжай. Пропуск я тебе закажу.
Я появился в прокуратуре раньше Светланы. Мартынов был в кабинете не один, но когда я к нему заглянул, жестом пригласил меня войти. Двое его собеседников молча рассматривали меня. Я их узнал – они когда-то принимали участие в допросах. Вид у всех был угрюмый.
– Все! – сказал им Мартынов. – Встретимся во второй половине дня.
Мы остались вдвоем.
– Тебе придется еще раз в мельчайших деталях вспомнить тот вечер, – сказал Мартынов. – Когда убили Самсонова.
– Я уже давал показания.
– И все равно придется к этому вернуться.
– Что-то новое открылось? – осторожно поинтересовался я.
Мартынов неопределенно дернул плечом. И я понял, что у него серьезные неприятности.
– Кожемякин! – сказал он. – Он вышел из-за угла дома, и только тогда ты его увидел?
– Не понял вопроса.
– До того не видел его?
– В доме.
– А вне дома?
– Нет, вне дома не видел.
– Вспомни, как, он выглядел.
Я задумался, вспоминая.
– Мрачный. На меня даже внимания не обратил. Прошел мимо, будто я – пустое место.
– Лицо его ты помнишь? Возбужденное? Или, может, бледное?
