— В последнюю неделю в Англии я покинул Манчестер и поехал в Лондон. Элис меньше всех в моей семье пеклась обо мне. Она тогда пожала плечами и сказала что-то вроде: «Повеселись, не убейся и будь здесь, когда настанет время лететь домой». Я встретился с несколькими приятелями из школы, провел неделю в пьяном угаре, делая вещи, о которых мне неловко говорить.
— Например? — спросила я, отчасти удивленная, отчасти взбудораженная тем, что Уилсон не так чист, как кажется.
— Я дорвался до общения. Я расстался с девственностью, но не помню большую часть процесса. На этом я не остановился. Ночь проходила за ночью, один клуб сменялся другим, одна девушка — другой, а мне становилось только хуже. Я старался вернуть себе равновесие за счет вещей, которые вызывали головокружение. Довольна?
Я кивнула, понимая, что он имел в виду. Я знала о головокружении не понаслышке.
— Кончилось тем, что один из моих приятелей довез меня до Манчестера. Он убедился, что я сел в самолет и благополучно долетел до Соединенных Штатов. А в следующие полгода я пытался остановить мельтешение в своей голове и снова обрести равновесие во многих вещах. Так что во многом отношения с тобой и твое путешествие стали и моим путешествием тоже. Я понял себя и своих родителей — обе стороны, — и сейчас мне намного лучше.
Долгое время мы ехали молча. Затем я спросила его о том, что мучало меня с тех пор, как я проснулась в одиночестве днем ранее.
— Уилсон. Что произошло в Рено? Я думала, ты хочешь… в смысле разве ты не испытываешь ко мне влечения? — Я чувствовала себя так, словно приглашаю лучшего квотербека на выпускной бал, мои коленки дрожали. Уилсон рассмеялся в голос. А я съежилась, стараясь не стечь вниз по сидению и прикрывая лицо, дабы не обнаруживать своего смущения. Судя по всему, Уилсон заметил унижение в моем выражении лица, потому что, развернувшись в неположенном месте, да так, что завизжали тормоза, он съехал на край дороги, рискуя всем и вся. Повернувшись ко мне, он покачал головой так, словно не мог поверить в услышанное.
— Блу. Если бы дело было только во влечении, мы с тобой не уехали бы из Рено. Мы бы до сих пор были в том жутком отеле, занимались бы сексом и питались бы местной едой… или пиццей из пиццерии через дорогу. Но для меня секс с тобой не является целью. Понимаешь?
Я покачала головой. Нет. Я никак не могла этого понять.
— Когда ты забралась ко мне в постель в Рено, я мог думать только о том, как чувствовал себя в Лондоне в ту ужасную неделю, когда у меня было столько секса, сколько не может вообразить себе ни один подросток. И как мерзко я чувствовал себя в конце. Я не хотел, чтобы наш первый раз стал для тебя таким же. Ты была эмоционально подавлена в Рено, так же, как я в Лондоне, ты нуждалась во мне. Но не в сексуальном смысле. Однажды… и я надеюсь, очень и очень скоро, потому что я сгораю от нетерпения провести с тобой ночь, мы займемся сексом, но только тогда, когда ты будешь хотеть меня потому что любишь, а не потому что ты потеряна, отчаялась или боишься. Вот моя цель.
— Но, Уилсон, я люблю тебя, — возразила я.
— А я люблю тебя… люблю и люблю, — ответил он, привлекая меня к себе за волосы.
— «
— Как ты узнала? — улыбнулся он.
— Я испытываю слабость к мистеру Дарси.
В ответ сам Дарси завладел моим ртом, на практике доказывая, как сильно он меня любит.
Если бы не пролетевший мимо дизельный грузовик, оглушивший субару своим гудком, мы бы приехали к моей бабушке очень и очень поздно. Как бы то ни было, немного поколесив и обратившись за помощью к верному навигатору Уилсона (который, по-видимому, не очень хорошо ориентировался в штате Юта в целом и в индейской резервации в частности), мы-таки нашли дом Стеллы Хидальго на окраине резервации индейцев Шайвутс. Я была в городе Сент-Джордж лишь однажды, на школьной экскурсии, но до сих пор помнила эти красные скалы и выступающие плато, отделяющие голубое небо от песков пустыни. Они были настолько же грубыми и суровыми, насколько красивыми, и я слегка удивилась тому, как моим предкам удавалось выживать на этих землях сотни и сотни лет до сегодняшнего дня. Воды было в обрез, еды — и того меньше, а вырастить что-либо было почти невозможно.
Мы подъехали к дому Стеллы Хидальго, представлявшему собой коробкообразный одноэтажный дом с белыми стенами и красными жалюзи, которые нуждались в покраске. Он был чистеньким и аккуратным, но невзрачным, а во дворе лежали красные камни и росла юкка. Мы вышли из машины в настолько плотную тишину, что я могла слышать стук собственного бешено бьющегося сердца. Стелла Хидальго открыла дверь прежде, чем мы поднялись по ступенькам.
