На следующее утро мы встретились у дверей гостиницы, – я приехал туда на целых полчаса раньше, – и сопровождаемые, как мне казалось, целой сотней невидимых глаз, отправились в Павловск, где я бывал не раз, и кое-что знал об этом великолепном дворцовом ансамбле. Мы провели там весь день, наслаждаясь красотами парка и памятниками архитектуры. Мы даже повалялись на траве на берегу красивого озерца, созерцая романтическую беседку напротив и обмениваясь, в основном, восклицаниями. Мы посетили дворец-музей (за вход заплатил, конечно, Мартин), где он заказал себе гида на английском языке, и я с завистью слушал ее рассказы об императоре Павле и его эпохе, ещё раз убедившись, что моя тройка по истории в аттестате зрелости вполне соответствует тройке по английскому.
Несмотря на языковой барьер, который иногда вырастал в непреодолимую стену, мне удалось поведать Мартину нехитрую историю своей жизни, рассказать о любви к музыке и литературе. От него я узнал (или, скорее, догадался), что он – актёр и профессиональный чтец, что здесь находится по приглашению министерства культуры, что любит русскую классическую литературу (Тургенев, Чехов) и театр. Вот, насчёт театра я ему вообще ничего рассказать не мог и не потому, что слаб был мой английский, – просто, я и в этом был полный профан. Время летело, как в хорошем фильме (у меня было чувство, что мне всё это снится), и мы простились хорошими друзьями у дверей «Астории». Мартин даже обнял меня напоследок и долго глядел мне в глаза завораживающим взглядом своих огромных голубых глаз.
Ну, а потом, наступила развязка. Я, естественно, рассказал о Мартине матери, она мужу, моему отчиму, а тот устроившему меня на номерной завод дяде, который доложил, «куда следует». А может, все было как-то по-другому, я и сам об этом узнал гораздо позже. Как бы там ни было, о моей встрече с Мартином узнали на заводе, меня вызвали в первый отдел и долго пытали о моих «связях с иностранцем», а потом заставили написать «все, как было». Из всего разговора мне в память врезалась фраза: «При Сталине тебя бы просто к стенке поставили». Вот так.
С перепугу я срочно вступил в комсомол и стал усиленно готовиться к вступительным экзаменам в университет. Жизнь круто изменилась. Если раньше, после провала с поступлением в музыкальное училище, я просто не знал, чем заняться и, как говорила мама, «метался из стороны в сторону», то теперь в душе поселился страх.
На допросе мне было сказано, что отныне я должен сообщать обо всех своих контактах с «иностранцем». Мне дали номер телефона, по которому я должен был звонить всякий раз, когда получал от него письмо. Слава богу, Мартин писал редко. Когда пришло его первое обстоятельное письмо, я уже учился на английском отделении филфака ЛГУ. Учёба давалась мне нелегко, отчасти из-за моей природной лени и безалаберности. Меня не увлекли ни общее языкознание (интерес к нему пришёл много позже), ни история мировой литературы, ни, тем более, марксистско-ленинская философия. Мной «овладела одна, но пламенная страсть»: научиться говорить по-английски по-настоящему,
Большое письмо Мартина, написанное таким неразборчивым почерком, что мне понадобилось несколько часов на его расшифровку, было полно неизъяснимого очарования. Этот человек, с которым я провёл всего пару дней, писал мне, как своему старому другу, он делился со мной своим богатым жизненным опытом и планами на будущее. А главное, говорил со мной, мальчишкой, как с равным! Оно начиналось примерно так:
