– Хаяти[6], позволь нашему сыну быть обычным подростком, – сказал он, потрепав Кани по голове. – Он всего-навсего двенадцатилетний парнишка.
Мама цокнула, будто стыдя сына, но затем улыбнулась, поправляя свое отношение к подобному.
Старенький «форд» папы выехал из гаража и плавно остановился на узкой дороге. Мы не могли уехать, пока мама не подойдет к окну и не скажет: «Сафаран са'иидан» – «Счастливого пути» на арабском. Затем папа лучезарно улыбнется ей в ответ, вновь произнесет что-то вроде: «Увидимся вечером», и только после этого небольшого ритуала мы наконец тронемся с места.
Мы въехали сюда совсем недавно. Переезд в новый дом был запланирован за месяц до того, как я об этом узнала. Родители решили, что расисты и националисты, готовые гнобить всех, кто становится источником их неоправданной ненависти, не обитают в более тихих и спокойных районах города. Они, конечно же, глубоко ошибались, потому что на свете нет ни одного места, полностью лишенного злых, готовых безо всякой на то причины всех гнобить людей.
Кани, я помню, был полностью лишен присущего мне негатива и вместо ожиданий худшего радовался как никогда прежде, ведь в новом доме для него была подготовлена личная комната, о которой он мечтал всю жизнь.
А что я? Была ли я рада переезду? Скорее да, чем нет. Мне совсем нечего было терять; настоящих подруг у меня никогда не было, как не было и других причин привязываться к нашему старому дому. Мне было ровным счетом по барабану.
– Ламия, ты ведь помнишь номер кабинета своего класса, верно? – прервав мои мысли, поинтересовался папа и взглянул на меня через зеркало заднего вида.
– Да, – кивнула я. – Я и на руке его записала. На всякий случай.
– Хочешь, я зайду туда с тобой? Если тебе страшно.
Я широко распахнула глаза, ужасаясь такой перспективе, но постаралась ответить спокойно:
– Нет, спасибо. Я должна сама справиться.
– Потому что Ламия уже взрослая, – встрял в разговор Кани. Он все еще жевал чипсы, прихваченные из дома. – Ей ведь уже семнадцать.
Напоминание о моем недавно прошедшем дне рождения заставило папу грустно улыбнуться.
– Да, – произнес он как-то задумчиво. – Ламия уже совсем взрослая. Как быстро летит время.
Мне показалось, что я услышала печаль в его голосе, но не успела спросить об этом, как увидела в окне коричневое здание с почти гордой надписью, гласившей: «Старшая школа имени Олдриджа».
Желтые школьные автобусы по очереди подъезжали и уезжали, когда толпы подростков, громко разговаривая, вылетали из них, словно рой пчел. Я сразу подметила полное отсутствие подобных мне (что было вполне ожидаемо), и внутри стало вновь неспокойно, хоть я и успела ошибочно решить, что в дороге смогла немного расслабиться.
– Что ж, мы приехали, – сказал папа, остановив «форд» у ворот школы. – Ты готова?
– Вполне, – уверенно ответила я и открыла дверцу машины. – Удачи на работе. – Повернувшись к Кани, я выставила кулак костяшками вперед и произнесла: – А тебе приятно провести время в новой школе.
– И тебе. – Стукнув по моему кулаку так, будто мы давние приятели, Кани широко улыбнулся, показав миру свои ямочки на щеках.
Не дав себе шанса на долгие размышления и жуткие страхи, которые могли появиться в голове, я сделала шаг вперед, в сторону все того же трехэтажного коричневого здания с надписью золотого цвета. Оно будто стало заложником множества учеников, которые вели себя совершенно по-разному, олицетворяя отдельные миры. Кто-то жевал, кто-то без умолку болтал, кто-то вихрем пролетал мимо меня, не зная, куда девать свою юношескую энергию…
Но вот что самое классное: никто на меня не смотрел.
Пока что.
Страхи, неприязнь, отторжение преследовали меня наравне с моей тенью. Они шли по пятам, появлялись везде, куда шла я. Я много раз думала: интересно, сможем ли мы, мусульмане, жить, как все другие люди? Перестанут ли нас осуждать за внешний вид, причислять к террористам, начнут ли уважать нашу религию так же, как это делаем мы?
И наконец: вдохнем ли мы спокойно, не боясь столкнуться с презрением?
Я шла по коридору школы, размышляя над этим. В голове возникали и исчезали вопросы, а я старалась ухватиться хотя бы за один из них, чтобы не оставаться одной. Моими спутниками были только слова в моей голове.
Внутри школа встретила меня так же, как снаружи: бесконечным шумом, разговорами и топотом десятков ног.
Я продолжала шагать вперед по длинному коридору, увешанному американскими флагами и плакатами, которые я не стала разглядывать. Я старалась держаться подальше от особенно энергичных подростков. А вот им, кажется, было совершенно все равно на происходящее вокруг. Каждый жил своей жизнью; мимо меня то и дело пробегали группы парней, в шутку толкая друг друга, слева и справа доставали из шкафчиков свои учебники другие, менее активные подростки, кто-то влетал в кабинеты, громко хлопая дверьми. В конце коридора стояли три девочки в форме чирлидерш с эмблемой школы у груди, а рядом шныряли высокие парни – их внешний вид почти что кричал о том, что они игроки школьной футбольной команды.
