Лёша вручил мне тетрадь перед уроком. Сказал: «Оцени». Вот я и оценивал на уроке воплощённые в рисунках фантастические проекты своего соседа по парте. В новой серии эскизов я не увидел ни одной Клубничкиной. Космонавты на рисунках присутствовали, но были неопределённого пола, с не прорисованными лицами. Основной акцент в своих чёрно-белых картинках Алексей сделал на технических деталях космического лифта, лунной станции и орбитальных платформ.
— Здорово, — шепнул я Черепанову в конце урока. — Неплохо было бы увидеть такое на фотографиях.
Лёша кивнул и заявил:
— Увидишь.
На перемене я задержался около кабинета литературы. Вместе с Черепановым. В цель нашей задержки я Лёшу не посвятил. Но он ею и не заинтересовался: объяснял мне, почему выбрал для лунной станции форму шестиугольника. Я здоровался с подходившими к кабинету одиннадцатиклассниками — Лёша тоже кивал им, не прерывая свой рассказ. Черепанов размахивал руками, будто рисовал в воздухе макет будущих жилых модулей на поверхности Луны. Замолчал он лишь после того, как я окликнул Гену Тюляева.
Тюляев явился на урок в сопровождении Ермолаевых.
Он скривил усы и поинтересовался:
— Москвичок, Черепушка, вы кабинетом не ошиблись?
Я рукой поманил Тюляева к себе и заявил:
— Гена, нужно поговорить.
Геннадий будто бы неохотно свернул в нашу сторону.
Полтора десятка учеников одиннадцатого «Б» класса задержались у входа в кабинет, с любопытством посматривали на нас.
— Чего тебе надо, Пиняев? — спросил Гена.
— Ты живёшь по адресу улица Ленина, дом пятнадцать? — спросил я.
— Что с того?
— Номер квартиры не подскажешь?
— Зачем он тебе?
— В гости к тебе приду, — сказал я. — Сегодня вечером.
Тюляев усмехнулся — показал, что оценил мою шутку.
— Лукины тебя выгнали? — спросил он. — Ко мне проситься будешь?
Я не поддержал его шутливый тон.
Заявил:
— Мне нужен твой отец. Разговор у меня к нему есть. Серьёзный.
— Жаловаться на меня будешь?
— К тебе это отношения не имеет. Вопрос жизни и смерти. Я не шучу.
Тюляев посмотрел мне в глаза.
Пять секунд мы с ним мерились взглядами.
— Ладно, приходи, — произнёс Тюляев. — Пятая квартира. Отец после семи сегодня дома будет.
Я кивнул и сказал:
— Спасибо, Гена.
— Вася, ты на самом деле пойдёшь к Тюляеву? — спросил Алексей.
Черепанов сопровождал меня к кабинету истории, где сейчас дожидался начала урока наш десятый «Б» класс.
— Пойду.
— Зачем?
— Рисунок того мужика в майке Гениному отцу покажу, — сказал я. — Думаю: вы были правы. Нужно приструнить этого Кирилла Сергеевича. До того, как Лидия Николаевна вернётся в Кировозаводск.
После уроков я не застал директрису в кабинете и не проверил наличие новых писем. Решил, что сегодняшняя корреспонденция подождёт до завтра. Тем более что вчерашние письма так и лежали на моём письменном столе нераспечатанными: я о них вчера вечером попросту позабыл.
Не уделил я внимания тем письмам и сегодня: до возвращения с работы Иришкиных родителей мы с Черепановым готовились к завтрашней репетиции концерта.
Ровно в семь часов вечера я подошёл к дому Тюляевых.
Дверь мне открыла невысокая худощавая женщина с причёской «бабетта» (с уложенными на затылке светлыми волосами). Вблизи она выглядела лет на сорок-сорок пять. Но издали я наверняка бы принял её за подростка (из-за роста и фигуры). Женщина смерила меня взглядом, словно прикинула — стоило ли со мной заговорить. Я бодро с ней поздоровался. Назвался знакомым Гены Тюляева. Улыбнулся. Моя улыбка сработала: женщина улыбнулась мне в ответ. У неё была приятная улыбка: добрая, но будто бы усталая. Женщина шагнула в сторону от двери и предложила мне войти.
Она чуть запрокинула голову и прокричала:
— Гена, к тебе пришли!
Я шагнул в квартиру, вдохнул ароматы табачного дыма и женских духов. Сразу заметил, что планировка квартиры Тюляевых была в точности, как у квартиры Лукиных. Женщина оставила меня в тесном коридоре, отправилась в гостиную, где монотонно бубнил телевизор. Я заметил в прихожей две пары мужской зимней обуви примерно одинакового размера (каждая пара стояла чётко под висевшими на вешалке пальто). Женской обуви было тоже две пары (обе замерли под кроличьей шубой). Я снял шапку, расстегнул верхние пуговицы пальто. Услышал, как в гостиной мужской голос спросил, кто пришёл.
— К Гене приятель явился, — ответила впустившая меня в квартиру женщина.
В гостиной скрипнули половицы. Я увидел ступившую на порог гостиной копию Гены Тюляева — точнее, Генкину копию, постаревшую лет на сорок. Отметил, что волосы у замершего в трёх шагах от меня мужчины всё ещё выглядели густыми, но уже поседели. Как и его усы — будёновские, с чуть подкрученными вверх концами. Юрий Михайлович Тюляев пригладил усы пальцем, хитро сощурил глаза. Он посмотрел мне в лицо, пробежался взглядом по моей одежде. Я отметил, что Тюляев-старший уже не такой стройный, как его сын (из-под майки Генкиного отца выпирал живот), но и заметно шире Генки в плечах.
— Пиняев? — спросил Генкин родитель.
— Василий Пиняев, — сказал я. — Здравствуйте.
