Я шагнул Тюляеву-старшему навстречу, протянул руку. Тот крепко, но без фанатизма стиснул мои пальцы. У него была широкая ладонь — на пальцах я заметил следы чернил.
— Юрий Михайлович, — представился Генкин отец. — Гена сказал: у тебя ко мне дело.
Я кивнул, тряхнул портфелем.
Сообщил:
— Очень важное дело, Юрий Михайлович. Дело жизни и смерти.
— Сын мне так и сказал. Просил, чтобы я тебя дождался.
Юрий Михайлович взглянул на наручные часы.
— Ты пунктуален, Василий, — сказал он. — Ровно семь… почти.
Тюляев-старший ухмыльнулся.
— Снимай обувь и ступай на кухню, — сказал он. — Послушаю твоё «слово и дело».
Юрий Михайлович прошёл по рекомендованному мне маршруту. Я услышал, как в кухне чиркнули спичкой. Я снял ботинки — в прихожую залетели щупальца табачного дыма и потянулись к двери. Следом за дымом появился Генка. Он замер там, где десяток секунд назад стоял его отец (на пороге гостиной), скривил усы. Я усмехнулся при виде наряда Тюляева (трико и мятая майка). Снова подумал о том, что Геннадий — молодая версия Юрия Михайловича Тюляева. Разве что Генкины глаза походили больше на глаза впустившей меня в квартиру женщины. Геннадий скрестил на груди руки, наблюдал за тем, как я повесил пальто на свободный крючок.
Я подхватил с пола портфель.
Гена сказал:
— Проходи… Василий.
На кухне утробно рычал холодильник, на газовой плите пока ещё едва слышно шумела вода внутри эмалированного чайника. В воздухе парил похожий на клочья тумана табачный дым (у самого порога кухни он превращался в те самые щупальца, которые я видел в прихожей). Я заметил, что стол в кухне Тюляевых примерно того же размера, что и на кухне Лукиных. На его столешнице вместо вазы с печеньем стояла большая керамическая пепельница (без окурков, но припорошенная внутри пеплом). Рядом с пепельницей я увидел пачку папирос «Беломорканал».
Юрий Михайлович сидел спиной к окну. Курил. Он взглянул на меня, чуть сощурил правый глаз. Указал мне папиросой на кухонный табурет. Поднёс папиросу к губам, затянулся дымом. Выдохнул струю дыма в сторону раковины.
— Рассказывай, Василий Пиняев, — сказал он.
Я уселся за стол напротив Юрия Михайловича, деловито поставил на бёдра около живота портфель. Генка прошёл мимо меня и замер рядом с окном. Он опёрся руками о подоконник — растопырил острые локти.
— Рассказываю, — произнёс я.
Щёлкнул пряжками портфеля. Положил на столешницу перед собой тетради (накрыл ими с десяток крупинок табака и пару чешуек пепла). Убрал портфель под стол и взглянул Генкиному отцу в лицо.
— Скоро у нас в школе будет концерт, посвящённый Дню советской армии и военно-морского флота, — сказал я. — Мне выдали поручение от школьного комитета комсомола подготовить пригласительные открытки для приглашённых на концерт наших шефов с тракторного завода. Это такие обычные открытки без марок. Вот образец.
Я вынул из тетради и положил рядом с пепельницей неподписанную открытку.
— Мне дали список приглашённых на праздник людей, составленный в отделе кадров тракторного завода. Я проявил инициативу и придумал, приуроченный к празднику конкурс. У нас в школе три учителя физкультуры. Я решил, что проведу опрос среди приглашённых на концерт женщин. Спрошу у них, кого из трёх физруков они считают самым симпатичным.
Стоявший у окна Генка хмыкнул.
Юрий Михайлович стряхнул с папиросы пепел.
Я пожал плечами и продолжил:
— Мне показалось, что такой шуточный конкурс всем понравится. Поэтому я попросил друга, чтобы он нарисовал портреты физруков. Я попросил об этом Алексея Черепанова, Гена его знает. Подписанные приглашения для мужчин я передал в отдел кадров завода. Приглашения для женщин вручал лично: ходил по указанным в списке адресам.
Тюляев-старший взял со стола открытку, осмотрел её с обеих сторон.
— Я приходил к женщинам домой, вручал им приглашения и показывал рисунки. Женщины говорили, кто из нарисованных физруков им больше понравился. На обратной стороне портрета я ставил плюс за каждый отданный за участника конкурса голос. Опросил четырнадцать женщин из двадцати двух. Позавчера я поехал к пятнадцатой, показал ей портреты.
Я взмахнул рукой — отогнал от своего лица дым.
Вынул из тетради лист (аккуратно вырвал его вчера вечером), положил его на столешницу, сдвинул в сторону терпеливо слушавшего меня Юрия Михайловича.
— Работница тракторного завода Маркелова Серафима Николаевна узнала этого человека, — сказал я.
Юрий Михайлович опустил взгляд на портрет.
Генка на шаг отдалился от окна, вытянул шею и взглянул на рисунок.
— Это Фомич, — сообщил он. — Дмитрий Фомич, наш физрук.
— Да, — сказал я. — Это Дмитрий Фомич Попов. Маркелова вспомнила его фамилию и имя, они настоящие. Заявила, что Попов её бывший одноклассник. Раньше Дмитрий Фомич проживал в деревне Константиновка Губкинского района Белгородской области. Серафима Николаевна сообщила, что летом сорок первого года Попов собственноручно казнил её младшего брата Афанасия.
Только сейчас я заметил во взгляде Юрия Михайловича интерес.
— Василий, уточни, что ты подразумеваешь под словом «казнил», — попросил Тюляев-старший.
