Притворяясь спящим, он, кряхтя, поворачивается на бок и ударяется при этом плечом. Остаток ночи его никто не беспокоил.
Ближе к рассвету становится холодно. Более низкие широты остались позади. Мечтая об одеяле, о том, чтобы оказаться в своей постели, он обхватывает себя руками, подтягивает колени к животу и снова засыпает.
Его разбудил свет, проникший через вентиляционную решетку. Ощущение тепла на лице перенесло его в другое время. Вдруг все сомнения насчет поездки в Дели рассеялись, как ночная тьма, оставшаяся где-то там, на убегающих назад рельсах. «Мы с Джимми во дворе, молимся. Первый свет дня осеняет нас. Наконец мы все выясним между собой и исправим».
Густаду казалось, что последние мили поезд преодолевает невыносимо медленно. На следующей остановке он спустился вниз, потирая замерзшие ладони. Некоторые пассажиры ночью сошли, и в купе стало гораздо просторней.
– Доброе утро, – приветствовал он багажного пассажира, у которого оказался синяк под глазом. – Что случилось?
– Ничего, все в порядке. Ночью пошел в туалет и споткнулся о чемодан или еще обо что-то. Ударился лицом.
– Таковы уж эти переполненные поезда, что поделаешь. Большое спасибо вам за ночлег. Я так чудесно выспался, – сказал Густад.
Вдоль вагонов шел разносчик чая с дымящимися стаканами в металлической решетчатой клети. Густад взял два. Багажный пассажир потянулся за деньгами, но Густад расплатился сам. Горячий стакан согревал руки. Бедный парень, подумал он, принуждает себя жениться, чтобы порадовать родителей. И бедная та женщина, какой бы она ни оказалась.
Раздался предупредительный свисток. Разносчик чая вернулся за своими стаканами. Густад протянул свой, недопитый.
– Допивайте, допивайте, – сказал разносчик. – Время еще есть.
Свисток прозвучал снова, и поезд тронулся.
– Допивайте, допивайте, – кричал разносчик, бегом двигаясь параллельно вагону, – еще есть немного времени.
Густад поспешно сделал несколько глотков. Похоже, он больше волновался о том, что не успеет вернуть стакан, чем разносчик – о том, чтобы получить его обратно. Стакан перешел из рук в руки в самом конце перрона.
О, как приятна боль, которую испытываешь, когда снова получаешь возможность переставлять ноги: левой-правой, левой-правой. Но Джимми в тюрьме, должно быть, чувствует… И здесь солдаты. Левой-правой, левой-правой. На железнодорожном вокзале. Со своими огромными рюкзаками за спиной, наклоняющиеся вперед для равновесия, они похожи на гигантских черепах, вставших на задние конечности. У них был бы совершенно мирный вид, если бы не ружья.
Он провел растопыренными пальцами по волосам, пытаясь кое-как причесать свою жесткую, как клубок проволоки, шевелюру, и осмотрел одежду, покрывшуюся слоем красно-коричневой пыли за долгие часы езды в поезде через сельскую местность. Попробовал стряхнуть ее, но она была везде: под воротником, под манжетами, в рукавах, под ремешком часов, она забилась в ноздри и угнездилась там, как большая толстая
Он вошел в зал ожидания и проследовал вглубь, к туалетам. Косясь на грязные лужи от прохудившихся труб, переполненные унитазы и всеобщую неопрятность, он ждал своей очереди к умывальнику.
Ледяная вода делийского декабрьского утра остро жалила. Но чудесно бодрила.
Трехколесное средство передвижения маневрировало в транспортном потоке, вынужденно меняя дорожные полосы, при этом Густада бросало из стороны в сторону. После сорока минут такой тряски они остановились у невзрачного серого здания. Поездка взболтала все его внутренности до основания, так же как мысли о Джимми – его мозг.
– Это то самое учреждение?
– Да, сааб, оно и никакое другое, – ответил водитель.
Густад на нетвердых ногах вышел и расплатился, его немного мутило. После того как его такси, тарахтя, отъехало, он почувствовал себя совершенно одиноким. Ему хотелось снова быть там, внутри, и ехать обратно на вокзал.
В помещении для посетителей он сверился с запиской, которую дал ему Гулям Мохаммед, и спросил мистера Кашьяпа. Ему велели подождать.
Полчаса спустя появился полицейский и сказал:
– Сааб ждет вас.
Густад встал и последовал за ним по коридору с каменным полом и грязными желтыми стенами до двери, на которой была именная табличка «С. Кашьяп». Дверь была приоткрыта.
