— Нет, зачем мне это? Куда? — отбивалась Мордвинова.
Туринский подпихнул ее к зеркалу:
— Давай-давай! Красивая женщина должна утопать в мехах.
Женя еще сопротивлялась, но он настаивал:
— Ну, хватит, Женька, позволь же мне сделать тебе подарок. Как-никак — дата!
— Не мог не напомнить! — шутливо огрызнулась она.
Он набросил на плечи Мордвиновой роскошную норку, скроенную изящно-классически. У Жени дух захватило. Знала, что мех действительно красит женщину, но чтобы так! И уже снимать не хотелось, но Туринский потребовал, чтобы она примерила и другие шубы. Одна другой лучше, но сердце лежало именно к той, первой. И режиссер признал:
— Да, это твоя!
Он взялся руками за воротник и стиснул его на шее Мордвиновой, внимательно всматриваясь ей в лицо.
На ее беду, Виктор Алексеевич Туринский относился к породе людей, которые рано седеют, но при этом будто не старятся, сохраняя моложавое лицо, юношеский характер и неиссякаемый живой задор. Он был хорош по-прежнему, большие серые глаза по-прежнему смотрели молодо и ясно.
— Какая ты красивая, Женька! — пробормотал Туринский и внезапно поцеловал ее в губы.
Мордвинову словно током ударило. Она рванулась к нему, роняя на пол целое состояние. Продавщица Лена удивленно открыла рот, но тотчас опомнилась и бросилась поднимать шубу, не давая наступить на нее этой странной, исступленно целующейся парочке. Она недоуменно смотрела на них, потом не вытерпела и спросила:
— Вы будете что-нибудь брать?
Оторвавшись друг от друга, они улыбались в смущении. Туринский достал бумажник:
— Будем! — Он перебрал карточки, одну из них протянул продавцу.
— Упаковывать будем? — деловито поинтересовалась Лена.
— Нет! — решительно ответил режиссер, принимая шубу. — Спасибо, очаровательное создание.
Лена снова открыла рот, проводила их удивленным взглядом и покачала головой.
Мордвинова мало что понимала после этих безумных поцелуев. И себя не понимала. Что ж, завтра будем все понимать, анализировать, терзаться. А теперь…
— Теперь сюда! — будто прочтя ее мысли, откликнулся Туринский.
Они вошли в обувной отдел. Сопротивляться уже не имело смысла, Женя покорно села на удобный кожаный пуфик и примерила одну за другой пары красивых модных сапог. Выбрали черную пару до колен из мягчайшей кожи, ловко обхватившей ногу. Женя встала, прошлась, приподняв подол платья, потопала и полюбовалась на свои ножки.
— Что надо! — одобрил ее кавалер и меценат.
Мордвинова не стала переобуваться, попросив лишь пакет для туфелек. Расплатившись, они вышли из магазина.
— Это не я, — сказала Женя, разглядывая себя в стекле витрины.
— Ты, ты, — успокоил ее Туринский. — Едем!
— Куда?
— Вперед.
Едва они сели в машину, зазвонил Женин телефон. Она забыла сумочку на сиденье и теперь вспомнила, что ни Аня, ни гости не знают, куда она делась. Звонила, конечно, встревоженная дочь.
— Мам, ты куда делась? Я звоню пятый раз. Тут все собираются расходиться, хотели бы попрощаться.
— Да, Анечка, скажи всем… ну, не знаю. Поблагодари от меня…
— А ты где?
— Потом расскажу, ладно? Ну, так получилось. Да, забери цветы и подарки. И про Сашку не забудь, он завтра вечером уезжает.
— Хорошо. У тебя все в порядке?
— Да.
Аня отключилась. Тактичная девочка, не стала спрашивать, с кем я и когда вернусь.
— Кто этот Сашка? — поинтересовался Туринский.
— Да так, приятель.
Он хмыкнул и притормозил машину у ночного супермаркета.
— Я сейчас! — Выскочил, хлопнув дверью, и направился к магазину.
Мордвинова осталась наедине со своим потрясением. Неужели это правда, и я сижу в его машине в роскошной шубе, в новых сапогах? Прямо чудеса какие-то, ведь я уж и не ждала и отплакалась по полной программе. Только он мог устроить такой праздник! Сумасшедший! Она старалась не спрашивать себя, что дальше. Давно отучилась заглядывать вперед, прожить бы нынешний день…
Туринский вернулся с огромным букетом цветов и двумя нагруженными пакетами, которые он сунул на заднее сиденье.
— Держи, юбилярша! — И Женя задохнулась от благоухания и благодарности. Праздник продолжался, чудеса продолжались!
Они подъехали к огромному элитному дому, из тех, которые во множестве наросли в последние годы в Москве. Миновали охрану, остановились на парковочной площадке.
Туринский вышел, забрал с заднего сиденья пакеты, открыл перед Женей дверцу:
— Прошу!
Она с трудом выбралась из машины, путаясь в полах шубы, да еще с огромным букетом в руках. Кажется, хмель уходил, голова тяжелела.
— Куда это мы приехали? — спросила она, оглядевшись.
— Давай-давай, шагай, — подпихнул ее режиссер и направился к ярко освещенному подъезду с высоким крыльцом.
Пришлось подниматься по ступенькам, и Женя боялась грохнуться с высоких каблуков. Не часто ей приходится щеголять в такой обуви. Дремлющая консьержка проснулась, высунулась из окошка, когда они направлялись к лифту.
— Добрый вечер, Виктор Алексеевич, — донеслось им вслед.
