Уютно было в плане созданного на базе комфорта, а вот в душе я томилась. Как бы я не притворялась счастливой и довольной, а изнутри меня точили именно те вопросы, которые задавать было нельзя. Я смотрела на Сашку, понимала, что он точно также заученно выдаёт счастливые улыбки, и от этого мне только хуже становилось, честно. Понимала, что он старается сделать мне приятно, наверное, для него это важно, но мне уже мало. Просто приятно — мне мало. А когда мы вечером прогуливались по берегу, держась за руки, как подростки, улыбаясь друг другу, подумала: как он себе представляет себе наши отношения через год, два? Что мы вот также будем гулять и сладко улыбаться друг другу? Или «нас» уже не будет, и проблема отпадёт сама собой?
— У тебя волосы отросли.
Мы сидели на открытой веранде, на диван-качелях, Сашка обнимал меня, и волосы мои перебирал. Я за день устала от заколки, волосы распустила, и Емельянов этим воспользовался. Даже улыбнулся, вполне искренне.
— В Испании короче были.
Я прядь со щеки смахнула.
— Надо подстричь.
— Да ну, мне нравится.
— А что тебе ещё во мне нравится?
— Всё, — сказал он, не помедлив ни на секунду.
Я же усмехнулась.
— Особенно, четвёртый размер груди, — подсказала я, и Сашка без промедления и с удовольствием отозвался:
— Да.
— И то, что я много говорю?
Емельянов в затылке поскрёб.
— С этим я научился мириться.
Я ахнула, после чего рассмеялась.
— Правда?
Он обнял меня, поцеловал в щёку.
— Почти.
Ну, как я могу на него злиться? Когда он так смотрит на меня, когда улыбается и обнимает, я даже обо всех наших разногласиях и непонимании забываю. Руки сами собой поднялись, чтобы обнять Сашку за шею, я его поцеловала, а потом сказала:
— Я тебя люблю.
— Угу.
Я глаза закрыла, от мгновенно опустившейся на душу тяжести. Сашка этого не видел, продолжал меня гладить, носом в мои волосы зарылся, а мне с трудом удалось дыхание перевести. Неужели, правда, не почувствовал перемену?
