Майская революция, вероятно, не оставит у них в душе никакого следа, не пробудит ни энтузиазма, ни жажды справедливости, ни интереса к культуре, останется разве что воспоминание об этой сцене. Одним словом, останется чепуха. Так остаются от истории, от исторических событий только разрозненные образы и звуки, мелькающие один за другим, как в несмонтированном фильме, — сам по себе каждый из них имеет определенный смысл, но между ними нет никакой связи. То же остается и от всей жизни… А основная тема ускользает.
Мы говорили иногда с Венсаном, что не доживем до конца войны, что так и умрем, не увидев ничего иного. Одна зима сменялась другой. Мы голодали и мерзли. Все больше и больше. А немцы по-прежнему были здесь. И вечно здесь будут. Проходили годы, похожие один на другой, проходила наша молодость… Мы преждевременно состаримся и, может быть, вообще станем стариками к концу войны. Да, да, окажемся после войны стариками.
Но едва только кончалась зима, нас снова охватывала радость — так хороша была весна в Париже. Улицы заполнялись девушками на велосипедах, ветер развевал их длинные волосы, задирал юбки, открывая полоску тела, что-то розовое или черное в штопке и заплатах войны. Открывалось самое сокровенное, и на мужчин это производило потрясающее впечатление — только теперь можно с уверенностью сказать: девушки тогда были желаннее, чем сегодняшние, в мини-юбках…
Если бы я не боялась, что меня арестуют, обнаружив, что у меня нет документов, радость моя не была бы омрачена почти ничем. Даже присутствие немцев не могло помешать мне радоваться жизни. Подумать только: весенний Париж и полная свобода в двадцать лет. Ничто на свете не могло быть прекраснее! И все же я не очень хорошо себе представляла, что мне грозило тогда. Лишь спустя много лет я узнала, что во время войны даже за меньшие провинности сажали в тюрьму и отправляли в лагеря. Беспечная двадцатилетняя девчонка, я бродила по Парижу, замирая от страха и восторга, точно мне мало было тех происшествий, без которых не обходился ни один день. Во время тревог я никогда не пряталась в убежище или подвал. Каждый раз, когда полицейские пытались заставить меня спуститься, я говорила им, что живу неподалеку, совсем рядом, что мне надо отвести в убежище бабушку, и, как только меня отпускали, быстро сворачивала в ближайшую улицу. С возрастом, когда дни становятся короче, а годы незаметно мелькают один за другим, начинаешь больше думать о самой себе. И бояться за свою жизнь. А тогда я испытывала только одно желание — постоянно быть в центре событий, — и какой-то необъяснимый восторг при мысли, что я каждую минуту рискую жизнью, охватывал меня. А главное, был весенний Париж, утренние встречи с Венсаном в Люксембургском саду, прогулки по набережным, удивительная прозрачность воздуха и цветение весны. Этого никто не мог у нас отнять! У меня был Венсан. Мы бескорыстно делили с ним все, что нам удавалось достать: сигареты, сахар. Хорошо бы еще хоть немного виски, чтобы согреться, но его не было и в помине. О каких-то интимных отношениях мы даже не помышляли, но до чего были прекрасны те часы, что мы проводили вместе. Мы бродили бездумно, изредка перебрасываясь словами… А потом расставались. «До завтра».
