В тот первый вечер я сразу подумала: где мог быть ты во время оккупации, где, в каком краю находился ты все то время, что я жила без тебя. Еще до того, как я узнала тебя, еще до того, как увидела твое лицо, обхватив тебя руками и прижавшись щекой к мягкой фланели твоей куртки, я уже связала себя с тобой… Со всей силой и жаром двадцатилетней юности я ощутила восторг и ужас и еще что-то неведомое, доселе не испытанное, от чего меня бросило в дрожь. Повернувшись ко мне в темноте, ты шепнул: «Не бойтесь!» В этот вечер весь Париж был объят страхом и желанием, его небо озарялось яркими вспышками и становилось то красным, то черным…
Из боковых дверей Сорбонны вынесли на матраце раненого. Он харкает кровью, вся сорочка у него в крови, кровь струйками стекает изо рта всякий раз, как он издает хриплый вздох. Уже темно, почти ничего не видно, и слышатся только хрипы умирающего. Подбежавший санитар закрывает дверь перед Фабией и Матье, которые попытались войти. Духота становится нестерпимой, и, когда они доходят до бульвара, уже почти нечем дышать. Фабию даже начинает подташнивать. А на бульваре царит праздничная атмосфера — всюду смех, плакаты. По площади, над которой колышется море лозунгов, прогуливаются респектабельные буржуазные семьи. Разговаривают, что-то обсуждают. Они пришли сюда поглазеть на демонстрацию. События последних дней, несомненно, огорчили их, но это не мешает им сейчас искать для себя местечка, откуда лучше видно все, что творится на площади. Им непременно надо самим убедиться в реальности того, о чем они прочли в газетах и услышали по радио, они пожелали собственными глазами увидеть весь спектакль, разумеется не подвергая себя опасности и не утруждая себя. В конце концов, для них это просто воскресное развлечение.
Фабия и Матье наконец добираются до перекрестка. На бульвар продолжают сыпаться камни и гранаты, в воздухе висит зловонный дым. Почти ничего не видно. От едкого запаха першит в горле, из глаз текут слезы. Полицейский бросает гранату, но молодой парень в кожаной куртке ловит ее на лету и точным броском баскетболиста кидает обратно — в жандармов. Она взрывается красными брызгами. Все вокруг веселятся. Однако смех умолкает, когда полиция на другой стороне бульвара начинает теснить толпу. Люди толкают друг друга, чтобы лучше видеть, что там происходит. Какое зрелище! К тому же почувствовать легкий холодок страха, когда стоишь позади, — это даже приятно. А позади — всегда одни и те же: в толпе они энергично работают локтями, но, едва почуяв опасность, стараются держаться в стороне. Они лишь кинут издали взгляд, чтобы потом рассказывать, что они тоже были на месте событий. И ведь непременно скажут: «Я там был, знаете». Но ведь и в самом деле был! Издали доносятся взрывы гранат. Стало совсем нечем дышать. Ничего больше не видно. Остается только уйти.
«Идем!» — говорит Матье. Она оборачивается и видит прямо перед собой парня и девушку, которые целуются, тесно прижавшись друг К другу, они просто сплелись в объятии — тело к телу, уста к устам, — точно сошлись в смертельной схватке, точно они здесь, на виду у всех… Она, маленькая, запрокинув голову, хрипит и стонет… Совсем юные, почти дети. «Нашего возраста, — думает Фабия, — им сейчас столько же, сколько было тогда Венсану…» А мы-то… Наивные, чистые идеалисты… Когда мы гуляли в Люксембургском саду, там, в конце бульвара, Венсан старался подбодрить меня, развлечь какими-нибудь пустяками, он учил меня встречать каждый день как самый прекрасный и совершенно необычный, непохожий на все остальные, да и сам он был совершенно другим каждый день. Он не любил лишних слов. Только улыбнется. «Вот увидишь, все будет хорошо…» А этим двоим нужно уже нечто иное для того, чтобы любить друг друга. Нечто большее, чем просто чувство. В этой обстановке истерии и насилия, страха и исступления им нужны еще и зрители. И на них смотрят. Интересно, заметил ли их Матье? Теперь на них уже смотрят все, а они продолжают себе вовсю, на глазах у маленького мальчика и девочки, которых родители пытаются как-то отвлечь и побыстрее увести. Сами-то родители, возможно, не прочь взглянуть на такой спектакль, но детям здесь, конечно, не место. Стоны и конвульсии прямо на улице… Праздник достиг апогея. Детей уводят за руку, они оборачиваются, отец тоже замедляет шаг, но мать спешит поскорее увести всю семью. «Хватит, хватит, пора домой! Это что же такое?» — говорит она. Но дети уже все видели и будут долго помнить эту сцену. Вот так оно и бывает: старшие все делают для того, чтобы уберечь детей от ненужных впечатлений, стараются подготовить их ко всему постепенно, и вдруг — прямо на улице внезапное приобщение к сексу, обнаженное, грубое. Перед Сорбонной. «Они еще не понимают», — говорит отец. Ему-то сцена явно доставила удовольствие, это чувствуется по его голосу, возможно, он даже еще снова вернется сюда, после того как проводит семью домой… «А я-то думала, что меня уже ничем не удивишь!» — повторяет мать и снова оборачивается.
