Я открыла все это, когда заново узнавала своего отца по письмам и фотографиям, которые я обнаружила после его смерти, я увидела своего отца молодым и впервые познакомилась с его прошлым. Но даже и тогда мне все еще хотелось думать, что отец испытывал к моей матери подлинную страсть. Почему не назвать так ту непреодолимую силу, которая повлекла его однажды вечером в африканском захолустье к единственной имеющейся там женщине, вернее, к единственно возможной? Кто сможет когда-либо рассказать мне, как все это было на самом деле…
Смеркалось, а я все еще бродила плача по улицам. Именно в этот вечер я встретила Венсана. Машина со страшным скрежетом сделала резкий разворот и остановилась у тротуара. Кто-то выскочил, хлопнув дверцей. Я подняла глаза. И вдруг этот человек выкрикнул мое имя с радостным удивлением, с юношеским пылом. «Фабия!..» Передо мной был Венсан. «О!» — вырвалось у меня. С тех пор как я занялась «пузырями», у меня появилась привычка начинать все фразы с восклицаний. Тогда еще не дошли до такого совершенства, как все эти «Бррум!» и «Плюх!», «Апх-чхи», «О’кей» и «Тра-та-та»… Если целыми днями сидишь над «фуметти», невольно коверкаешь язык. Я больше любила рисовать сами «пузыри», чем заполнять их словами. Я вносила в эти рисунки неуловимые движения души, тончайшие оттенки чувств. Я даже приобрела определенную известность, мой стиль, мою манеру узнавали. И по правде говоря, именно это занимало у меня большую часть времени — я рисовала линии «пузырей», то взволнованные, то томные, выражающие ожидание, неуверенность, порыв или какие-то иные эмоции. Я вкладывала в них всю свою фантазию — в эти прямоугольники с закругленными углами, в «пузыри» кружевные или остроугольные или абсолютно точные круги — их форма должна была выражать внутреннее состояние героя. Только знатоки умели это ценить. Здесь и слова были не нужны, все можно сказать и без слов…
В наступавшей темноте внезапно раздался знакомый голос, такой родной голос моей юности… Венсан… Вероятно, он решил, что я плачу от радости, от того, что вновь нашла его. Он сжимал мою руку и кричал на всю улицу: «Знаешь, я искал тебя повсюду! Как только вернулся, сразу же стал разыскивать!» А я все эти годы даже не вспоминала о нем… «Ты знаешь, я был в Бухенвальде». Голос Венсана был похож на голос ребенка, которому причинили боль. Я пыталась сказать ему что-то. Но только без конца вытирала нос платком и плакала, а он все так же громко повторял мое имя. И сгущавшаяся темнота вдруг озарилась светом — светом наших утренних прогулок в Люксембургском саду, светом тех лет, когда мы были неразлучны. «Это ты, ты!» — говорил Венсан. А я все порывалась сказать ему… Мне столько нужно было сказать ему… На улице уже наступила полная темнота. Год в Бухенвальде… «Это ты, ты, Фабия!» — повторял он. А мне так хотелось ему сказать… Его глаза тоже стали влажными, и голос был нежный, теплый… Оказывается, и Венсан тоже может быть слабым… «Ты носишь очки?» — вдруг спросила я. Это было все, что я ему сказала, больше у меня не нашлось слов. И, оставив его стоять с распростертыми объятиями, я бросилась бежать.
Очаровательная англичанка Белла — я не забыла ни ее имени, которое так шло к ее коротким белокурым вьющимся волосам со светлыми, почти белыми прядями, ни этой прически под пастушка, наполовину закрывающей выпуклый, детский лоб, ни этого лица с легкими веснушками, — очаровательная Белла исчезла. Куда она уехала? В какую страну? А может, осталась жить в Париже? Мне хотелось бы увидеть ее еще раз, узнать, что с ней стало, изменилось ли с годами это красивое лицо? Может, наконец появилась тень в ее глазах цвета драгоценного металла? Или жизнь так и не оставила в них следа? Я не забыла то мартовское утро, когда она внезапно появилась и так же внезапно исчезла, — то утро, когда солнце наконец показалось над Парижем после стольких месяцев дождя. Я села к столу, и мои «пузыри» начали принимать необычные, причудливые формы. Я писала всюду: «Она плакала… плакала… плакала…» Я писала бог знает что, не думая ни о рассказе, ни о картинках, я все еще видела перед собой Беллу, слышала ее звонок, ее голос, произносивший: «You see». Дрожащая рука не слушалась меня. И рядом не было никого. Никого! Только мерно качался маятник часов. «Трах! Бах! Бух! Шлеп!» — мои «пузыри» лопались где попало и как попало. На бумаге возникали напряженные лица, застывшие, круглые, черные, как фишки лото, глаза, уставившиеся на меня… Белла, благовоспитанная Белла оставила меня одну с моими «пузырями». И я должна была одна продолжать эту историю.
