Посреди улицы я спотыкаюсь о кусок мусора и на секунду снова чувствую, что этот город — мой. Ногой я пинаю заднее крыло уничтоженного автомобиля, вложив в удар весь свой вес, и на листе металла остается вмятина — след моего ботинка.
Попался, сукин сын. Если твои дружки решат заняться
Закрыв рот рукавом, я изучаю ущерб, нанесенный фасадам, и вдруг меня разбирает смех. Смеюсь я долго, от души — мои радостные вопли эхом отражаются от стен, и даже Доун, на секунду оторвавшись от своего занятия, улыбается мне.
И тут появляются они. Люди. Человек пять, они выходят на свет из подъездов. Квартал не погиб — просто спрятался. Мои соседи один за другим выходят на улицу.
Ветер вздымает над головами чернильно-черные кольца дыма, там и сям горят небольшие костры, повсюду обломки. Наш кусочек Америки напоминает зону боевых действий, а мы — персонажей фильма о катастрофе. И неудивительно, черт побери.
— Послушайте, — обращаюсь я к горстке уцелевших, которые встали полукругом передо мной. — Сейчас здесь безопасно, но скоро машины вернутся и постараются все убрать. Так вот, этого допустить нельзя. Роботы
Произнося следующую фразу, я не верю собственным ушам, но понимаю, что мы должны сделать это, даже если придется приложить все силы. Поэтому я смотрю в глаза моих выживших собратьев, делаю глубокий вздох и говорю людям правду:
— Если мы хотим жить, нам нужно
Методы разрушения, которые применил в Нью-Йорке Маркус Джонсон и его жена, в течение следующих лет были использованы во всем мире. Пожертвовав инфраструктурой целых городов, уцелевшие уже с самого начала смогли выжить, окопаться и начать борьбу. Пока самые упорные городские жители формировали первые группы Сопротивления, миллионы беженцев все еще пытались укрыться в сельской местности, куда роботы еще не добрались. Но скоро машины пришли и туда.
«Лора, это твой отец. Происходит нечто ужасное. Не могу говорить. Встретимся в Индианаполисе, у мотодрома. Мне пора».
Час ноль
Это описание собрано из разговоров бывшего члена конгресса Лоры Перес с другими заключенными в лагере принудительного труда и кадров дорожных камер видеонаблюдения. Лора Перес, мать Матильды и Нолана Перес, понятия не имела о том, какую важную роль сыграет ее семья в грядущем конфликте — а также о том, что через три года ее дочь спасет меня и моих товарищей.
— Быстрее, Нолан, — поторапливает Матильда, усаживаясь с картой в руках в теплую машину.
Семилетний Нолан стоит на обочине, и свет зари очерчивает его силуэт на дорожном покрытии. Мальчик раскачивается, пытаясь как можно быстрее пописать, и наконец в грязи появляется лужица, над которой поднимается парок.
Мы в штате Огайо, на пустом двухполосном проселке. Утро холодное и туманное. На много миль в обе стороны простираются бурые холмы. Мой древний автомобиль сопит, и над покрытым росой шоссе поднимаются облака угарного газа. Где-то вдали пронзительно кричит какая-то хищная птица.
— Вот видишь, мам! Не нужно было давать ему яблочный сок.
— Матильда, не обижай брата. Другого у тебя не будет.
Типичная фраза «мамаши», которую я произносила уже тысячу раз, но сегодня я понимаю, что наслаждаюсь ее будничным, повседневным звучанием. Когда происходит нечто экстраординарное, мы цепляемся за все привычное и знакомое.
Нолан закончил свои дела, но садится не на заднее сиденье, а на место пассажира, прямо к сестре на колени. Матильда молчит, хоть и закатывает глаза: брат не тяжелый, и к тому же она понимает, что он напуган.
— Ширинку застегнул? — спрашиваю я по привычке, затем вспоминаю, где я, что происходит или что произойдет очень скоро. Возможно.
Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Пока ничего.
— Мама, ну поехали уже. — Матильда разворачивает карту и смотрит на нее, словно взрослая. — Нам ехать еще миль пятьсот.
