Я оттаскиваю парня от машины; растрепанные волосы падают на глаза и слегка развеваются при каждом выдохе. Сначала юноша мне помогает, затем, пройдя несколько футов, падает на живот. Кашель прекращается. Я оглядываюсь: за нами по мостовой тянется след из блестящих капель. На переднем сиденье черная лужица.
Я переворачиваю человека на спину. Его голова безвольно болтается; голубые глаза открыты, губы покрыты какой-то копотью. Парень не дышит. Я опускаю глаза — и сразу же отвожу взгляд: полоса ограждения вырвала большой кусок из его бока. Отверстие зияет, словно на уроке анатомии.
На секунду я слышу только шелест ветра, лижущего языки пламени. Что мне делать? В голову приходит только одно: я сдвигаюсь так, чтобы дети не видели труп.
Внезапно у парня в кармане рубашки звонит мобильник. Заляпанными кровью пальцами я прижимаю к уху телефон. То, что я слышу, уничтожает крошечную искру надежды, которая все еще была в моей душе.
— Кевин, — говорит голос в телефоне. — Это твой отец. Произошло нечто ужасное. Не могу говорить. Встретимся в Индианаполисе, у мотодрома. Мне пора.
Если не считать имени, сообщение
Я роняю мобильник на грудь мертвеца и встаю. Затем, вернувшись в свой старый автомобиль, вцепляюсь в рулевое колесо и сижу так, ничего не видя и не слыша, до тех пор, пока не проходит дрожь в руках.
Затем я включаю первую передачу.
— Дети, мы едем к дедушке.
— А как же Индианаполис? — спрашивает Матильда.
— Про него можешь забыть.
— Но ведь дедушка сказал…
— Это не дедушка. Я не знаю, кто это был. Мы едем к дедушке.
— Тот человек не пострадал? — спрашивает Нолан.
— Он умер, Нолан, — отвечает Матильда вместо меня.
Я ее не упрекаю. Такой роскоши я себе позволить не могу.
Когда мы сворачиваем к дому моего отца, уже стемнело. Шины шуршат по гравию подъездной дороги, и наконец старая машина останавливается. Я, вымотанная, позволяю двигателю заглохнуть. Наступившее молчание кажется космическим вакуумом.
— Снова дома, снова дома, тирлим-бом-бом, — шепчу я.
На пассажирском сиденье Нолан спит на коленях у Матильды, положив голову на ее тощее плечо. Глаза Матильды открыты, лицо застыло — сильный, суровый ангел с копной темных волос. То, как она разглядывает двор, меня пугает.
Я тоже кое-что замечаю. На лужайке следы шин. Дверь-ширма распахнута и раскачивается на ветру. Гараж пуст. Свет в доме не горит. Деревянный забор частично повален.
— Будь смелой, радость моя, — говорю я.
Матильда делает так, как ей велено — впивается в страх зубами, сжимая их так, что он не может пошевелиться. Она стискивает мою руку, а другой рукой крепко прижимает к себе крошечное тельце Нолана. Когда расщепленная деревянная дверь со скрипом отворяется, Матильда не отводит взгляд, не закрывает глаза и даже не моргает. Я знаю: моя малышка будет смелой.
Что бы ни ждало нас за этой дверью.
О Лоре Перес и ее родных не было слышно почти год. В следующий раз они появляются в хронике уже как заключенные лагеря принудительного труда в Скарсдейле, пригороде Нью-Йорка.
«На территории Индейской нации Скакал я на пони по резервации, Ах, Оклахома — родина моя».
Час ноль
Полицейский Лонни Уэйн Блантон, находившийся под видеонаблюдением, рассказал это молодому солдату, которого встретил на территории народа оседжей в центральной части штата Оклахома. Если бы не героические действия Лонни Уэйна во время часа ноль, людям, возможно, не удалось бы организовать Сопротивление — по крайней мере в Северной Америке.
Я все думал про машины — с тех самых пор, как поговорил с парнишкой о том, что произошло с ним и его приятелем в магазине мороженого. Жуткое дело.
Конечно, я всегда считал, что мужчина не должен ходить с «хвостом». Но после того случая я глядел в обе гляделки, это точно.
