В сильнейшем волнении Покатилов палил папиросу за папиросой. Насколько можно верить тому, что сообщил Виктор о Решине, не путает ли чего-нибудь его врач? Ведь потому профессор Решин и очутился в немецком лагере, что ему не удалось эвакуироваться. Могло статься, что тот врач, ученик Степана Ивановича, во время обстрела или бомбежки эшелона и почти неизбежной при этом паники посчитал раненого или контуженого Решина убитым; подобные истории, говорят, случались и на фронте. Врачу, должно быть молодому человеку, удалось добраться до своих, а старик Решин попал в лапы врага. Если бы н а ш Решин не был настоящим Решиным, то он не просил бы меня разыскать после войны его семью, рассказать близким, как он погиб. А его завет никогда не забывать об увиденном и пережитом в Брукхаузене? Нет, тут что-то неладно…
Он вырвал из общей тетради листок и стал писать ответ.
— Костя, ужинать. — Властный, с хрипотцой голос тещи как молоточком ударил по голове.
— Сейчас.
— Ты обещал не курить перед едой.
— Сейчас… Я пишу письмо.
— Надо отвыкать от вредных привычек.
Он поднял голову. Любовь Петровна, поджав губы на болезненном, чуть одутловатом лице, расставляла тарелки на столе.
— Извините, Любовь Петровна.
Он потушил папиросу и открыл форточку.
— А вот это тоже следовало спросить, — сказала она.
— Что спросить?
— Можно ли открывать форточку. Закрой сейчас же.
Он закрыл.
— Не надо, дружок, пренебрегать старым добрым правилом: в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
— Зачем вы придираетесь ко мне? — очень тихо спросил он. — Вы же сами курите и всегда открываете форточку.
— Я придираюсь?!
— Мама, не надо, — сказала, входя в комнату с суповой кастрюлей, Вера. — Костя, извинись перед мамой.
Он посмотрел долгим взглядом на бледную, как папиросная бумага, тещу, на жену, покрасневшую пятнами.
— Это я-то придираюсь к нему… к нему, который бесцеремонно вторгся в семью…
— Мама, что ты говоришь! — Вера бросилась к ней, обняла и бережно повела к дивану. — Мамочка, успокойся. Я тебе накапаю валерьянки. Костя, принеси воды.
— …который соблазнил чистую девочку…
— Мама! Костя!
Он сгреб со столика свои бумаги, схватил портфель с тетрадями и книгами, сдернул со стены в темном углу за шкафом плащ и вышел из комнаты. За спиной слышался ознобно-жесткий голос тещи, призывавшей на его голову страшные кары, и растерянный, жалкий лепет Веры:
— Мама, зачем ты так, мама, мамочка!
«Какое падение, какая деградация! — думал он, сбегая по полутемной лестнице. — Разве мог я вообразить тогда, когда был… вместе с Решиным, с Богданом… мог ли вообразить, что пять лет спустя… буду ругаться с тещей, вернее, буду ругаем и меня будут оскорблять какие-то нервные женщины!»
Он пересек под носом у постового милиционера улицу и вскочил на ходу в трамвай. Через пять минут голубой поезд метро мчал его от станции «Дворец Советов» к «Сокольникам», туда, где, плавно спускаясь к синей Яузе, протянулась знакомая Стромынка.
Покатилов сидел в неуютной холостяцкой комнате коменданта Василия Степановича Снегирева, помещавшегося тут же, при общежитии, пил чай из граненого стакана и рассказывал о Брукхаузене. Василий Степанович, в тапках на босу ногу, в шелковой сорочке навыпуск, слушал его как-то странно, вроде бы вполслуха и ничем не выражая своего отношения к услышанному. И как-то странно, без всякой связи с тем, о чем говорил Покатилов, едва тот умолк, сам стал рассказывать историю знакомства с земляком Ваней, о том, какой это был сердечный человек и как ошеломило его, Василия Степановича, известие о скоропостижной кончине Ванюши.
— Выпить бы надо за светлую память, — печально заключил он, — да худо нынче с грошами. Надо бежать от вас, студентов, вы народ нищий. Зовут меня заведовать общежитием грузчиков в Старых Черемушках, там коменданту все же перепадает кое-что сверх оклада. Но привык к вам, к чертям. Вот и Ваню, редкого человека, встретил здесь.
— У меня есть тридцатка, Василий Степанович, — сказал Покатилов, — позавчера была стипендия. Если не возражаешь, возьму «красненького», настроение у меня подходящее…
В дверь робко постучали.
— Портвейна, — уточнил комендант. — Давай… Кто там? — крикнул он недовольно.
Вошла Вера, тщательно причесанная, с напудренным носом и заплаканными глазами.
— Здравствуйте.
Судя по ее виду, ей нелегко было войти сюда и выдавить из себя это «здравствуйте».
— Здрасьте. Вы по какому вопросу, девушка?
— Это моя жена, — сказал Покатилов. — Ладно, Василий Степанович, придется в другой раз.
Но в Василии Степановиче уже пробудилось существо, которое было сильнее его. И, уступая ему, он широко и чуть смущенно улыбнулся.
— Очень приятно, как говорится. Василий Степанович. — И протянул Вере крепкую короткопалую руку. — Ты давай, Константин, сходи, куда надумал, а мы с ними, — он сконфуженно кивнул на Веру, — покамест побеседуем, может, я чем и сгожусь вам, я ведь человек с немалыми житейскими связями… Вас как звать-то?
— Вера.
— Прошу чувствовать себя как дома, Верочка. Присаживайтесь, побеседуем, посоветуемся.
