Одна из комнат в квартире Аглаи была отведена под кабинет. За те три недели, в течение которых я исполняла свои псевдосекретарские функции, мне ни разу не удалось переступить его порог. О том, что в доме существует запретная зона, Аглая предупредила сразу же.
— И прошу вас, девочка, никогда не заглядывать ко мне. Есть ли я дома, нет меня — неважно. Это требование не кажется вам таким уж невыполнимым? — Она поднесла руку к подбородку — очевидно, для того, чтобы потеребить воображаемую Синюю Бороду.
— Не кажется, — соврала я. — Я нелюбопытна.
— Нелюбопытных людей не существует в принципе. Это — генетическая аномалия. А вся проблема заключается в том, чтобы хорошенько взнуздать свое любопытство. А затем вовремя дать ему по рукам. Вы меня поняли?
— Да…
Мне был отведен крошечный девятиметровый закуток между кабинетом и кухней. Большую часть закутка занимала лежанка для дневной дуры‑Ксоло (ночная дура‑Ксоло всегда спала с хозяйкой). Лежанка была заполнена стегаными одеяльцами, кусками шелка с ярким геометрическим рисунком, подушками в латиноамериканском стиле. Мне же достался стол у окна (с компьютером и принтером), спартанский стул (очевидно, для того, чтобы не расслабляться и честно зарабатывать производственный геморрой) — и телефон. Иногда я подавляла в себе желание ухватить проклятый аппарат и разбить его равнодушно поблескивающую кнопками голову о стену.
Звонили каждые пятнадцать минут, а не снимать трубку было нельзя. На этот счет я тоже получила инструкции Аглаи. Вместе с инструкциями мне был предоставлен список изданий, с которыми можно иметь дело. И список изданий, которые нужно посылать к чертовой матери.
Кроме того, я обязана была отслеживать все публикации о ней и все упоминания ее имени в прессе. А в конце каждой недели — предоставлять об этом полный отчет. Аглая следила за высказываниями о себе так же ревниво и внимательно, как любая другая женщина следила бы за кожей лица.
Кожа не должна увядать. Имя Канунниковой — тоже.
Истинное предназначение отчетов (так же, как и архива публикаций, который надлежало холить, нежить и пополнять) выяснилось чуть позже, когда Аглая выдала мне пару томов своих произведений — для ознакомления с творчеством. По странному стечению обстоятельств, все злодеи в них носили фамилии журнальных и газетных обидчиков Канунниковой.
И не только журнальных и газетных. К ним вплотную примыкали недостаточно вежливые кассирши в супермаркетах, недостаточно расторопные официанты в ресторанах, недостаточно сообразительные таксисты и недостаточно воспитанные тинэйджеры, вооруженные роликовыми коньками и универсальным выражением «Куда прешь, старая курва!». Словом, все те, кто хоть когда‑нибудь позволил себе неосторожный жест или косой взгляд в сторону Великой Аглаи.
Иногда мне даже казалось, что и писать‑то она начала исключительно для того, чтобы заниматься интеллектуальным киллерством: роль бумажной убийцы, типографского ангела мщения удавалась ей лучше всего.
Да, именно так. Аглая была чудовищно мстительна.
Эта кровожадность в подборе материала так и осталась для меня непонятной. Другое дело, если бы она была слепоглухонемой, прикованной к инвалидному креслу, старухой. С переведенным в формат Брайля двухтомником «Ярмарки тщеславия» под мышкой. С целым букетом сопутствующих радостей — от подагры до воспаления щитовидной железы.
Или все дело было в какой‑то трагической любовной истории?
Кой черт, любовная история! Любовная история предполагает наличие хотя бы одного, даже самого захудалого, мужичонки.
У Аглаи же вообще не было мужчин. То есть, возможно, они и были — в какой‑то прошлой жизни. Но я и намека на них не застала. Как не застала намека на все остальное. Ни одной детской или семейной фотографии, ни одного дружеского звонка, ни одной милой безделицы, привезенной откуда‑то из‑за границы.
Дом ее был функционален и безлик, посуда — функциональна и бесхитростна, одежда — функциональна и удобна, макияж — функционален и практичен (чтобы глаза и губы не потерялись на лице безвозвратно). Даже ковров она не завела — из соображений функциональности. Даже свою собаку она именовала Ксоло, по второму названию породы — ксоло, ксолоитцкуинтли. Ксоло — и никаких проблем с кличкой. Если бы у Аглаи был ризеншнауцер, он наверняка именовался бы Ризен, если доберман — то Добер… И пошло‑поехало…
У меня оставалась надежда, что настоящая жизнь настоящей Аглаи Канунниковой прячется за стенами ее рабочего кабинета. Но проверить это было невозможно. Дверь кабинета всегда запиралась на ключ. В обычные дни Аглая практически не покидала его — если не считать короткого перерыва на так называемый «ланч».
Обедать она предпочитала вне дома.
В полном одиночестве.
Я же оставалась в квартире вместе с Ксоло — терзаемая самым ужасным комплексом, который только можно себе представить: комплексом жены Синей Бороды.
Каждый день моего пребывания в доме Аглаи мог стать последним (ведь меня никто не удерживал насильно) — и не становился.
Или все дело было в слабостях Аглаи? Милых, небрежно скрываемых слабостях?
