"Талаки-селасе" - трижды отпущенная. У мусульман тот, кто трижды выгнал жену (для этого достаточно три раза произнести "отпускаю"), может взят ее в жены снова, только если она станет женой другого человека и тот ее выгонит. Бывает, что муж, выгнав жену "талаки-селасе" и желая ее вернуть, просит кого-нибудь из своих друзей обвенчатся с его женой на одну ночь, а на следующий отпустить "талаки-селасе" - тогда только первый муж имеет право снова взять ее в жены. Серия рассказов Нушича "Рамазанские вечера", Москва, Художественная литература 1988 г. - том 2 из 3.
Ни у кого нет такого сада, как у Хаджи-Агуша. Какое множество цветов, один прекраснее другого, каждый стебель окутан вьюном, а вдоль всей изгороди высятся подсолнухи. Тут и гиацинты, и канны, и лилии, и колокольчики, и хна, и бальзамин, и левкои, чего тут только нет. Пройдешь утром по улице мимо сада Хаджи-Агуша — аромат наполнит всю твою душу. А если хочешь и взор усладить, перегнись через изгородь, загляни в сад, когда по нему ходит сноха хозяина Нафия — поливает цветы, пропалывает клумбы,— ее белые пальчики с крашеными ногтями сами напоминают цветы.
Как только на рамазан в лавках появляются новые товары, Эмин первым покупает все для Нафии; заказывает у ювелира самые дорогие украшения из чистого серебра, у портного — затканные золотом жилетки, а у башмачника — туфельки из разноцветной кожи с перламутром.
У Нафии всегда полно локума, нута и прочих лакомств. Чего ей еще желать? А как завидовали ее довольству и счастью подруги! Да она и сама себе признавалась, что счастлива.
Как-то после полудня у нее собрались гости. Нафия расстелила на галерее ковер, принесла большой поднос с нарезанными дынями и арбузами, в двух-трех медных чашках расставила табак, подала кофе, холодную воду, локум, а в углу уселась Мека-цыганка и пела под бубен, развлекая гостей. Женщины болтали, сидя на плоских подушках, слышались щебет и восклицания.
Наибольшим уважением пользовалась Муезин-ханум, жена окружного начальника, ее слушали с особым вниманием. Ей были известны все-все новости в городке, все свары в гареме, она умела ворожить, умела врачевать, а про ее баклаву говорили, что ее и султану подать не стыдно. Жена офицера, Муезин-ханум жила во многих городах, много видела и шутница была — каких мало! Когда она говорила о мужьях, все так и покатывались от смеха — у каждого она находила какой-нибудь недостаток, а если придраться не к чему, выдумывала. Халиме-ханум она сказала:
— Твой муж толстый, как бурдюк, если бы он тебя любил, не превратился бы в такого толстяка!
— Хи, хи, хи, хи!— прыскали от смеха женщины.
— А твой муж,— это уже Нурие-ханум,— пьет, как гяур. Ты умащаешься розовым маслом, чтобы хорошо пахнуть в постели, а от него несет ракией. Как пройдет по моей улице, вонь бьет в нос через решетки на окнах.
— Хи, хи, хи, хи, — смеются женщины.
— А твой муж,— обернулась она к Зарифе-ханум,— хорош собой, да бегает за цыганками. Вон Мека знает о нем песню, может и тебе спеть.
— Хи, хи, хи! — снова хохочут женщины, чуть не валятся на ковер от смеха.
Вот так Муезин-ханум находила недостатки у каждого, обратилась было и к Нафие-ханум, но ее сдерживало уважение к хозяйке дома, и она примолкла.
— Говори, говори и ей! — хором, как галки, закричали женщины, да и сама Нафия настаивала.
— А твой с виду мужчина хоть куда,— сказала Муезин-ханум, — только холодный, не умеет любить, целовать не умеет.
Нафия сперва весело рассмеялась и захлопала в ладоши, а за ней и все другие. Потом они заставили Меку спеть песню о цыганке и муже Зарифы-ханум и снова весело смеялись и шутили.
Когда муэдзин из ближайшей мечети огласил актам, женщины поднялись, закрыли лица паранджой и разошлись, договорясь в следующую пятницу собраться у Нурии-ханум.
На чаршии в это время опускались ставни, запирались лавки на замки, и торговцы пошли по домам, причем Эмин, сын Хаджи-Агуша, торопился больше всех. Некоторые по двое, по трое отправились в горы, на виноградники — поразмяться и выпить в тенечке родниковой воды, другие заходили в «Кавакли-бахчу» сыграть на расстеленной циновке за чашечкой кофе партию в нарды и только потом шли по домам. Но Эмин — никуда: прямо из лавки спешил домой, только бы поскорее увидеть Нафию и весь вечер ей угождать.
Старому Хаджи-Агушу нравилось, что дети так милуются, но того, что Эмин больше времени проводит с женой, чем с друзьями, не одобрял.
— Куда это годится, Эмин?— сказал он как-то. — Так ты прискучишь жене, а милей не станешь!
И правду сказал Хаджи-Агуш. Нафия часто бывала не в духе, даже злилась, сама не зная на что. Как она ни любила Эмина, а без него чувствовала себя свободнее, потому что стоило ей взглянуть — он тут же следовал за ее взглядом, стоило что-то сказать — он ловил каждое ее слово.
Когда в тот вечер она ложилась спать, дотоле неведомая тоска мучила ее душу: неужели ее муж не умеет любить? Разве другие мужья слаще целуют? Муезин-ханум пошутила, это понятно, и все же в каждой шутке есть доля правды. Это может быть просто шуткой, но может быть и правдой. Отдавшись своим мыслям, она оперлась локтем на подушку и втянула последний, самый сладкий дым из цигарки, а другую ее руку держал Эмин, гладил ее, что-то шептал, спрашивал, но она ничего не слышала... Задумалась.
Вдруг Нафия встрепенулась, как ото сна, и, не отвечая Эмину, обняла его одной рукой и спросила:
— Можешь ты мне сказать правду, Эмин?
— Конечно, мое сокровище!
— И не рассердишься на меня?
— Нет, Нафия.
— Клянешься аллахом?
— Клянусь аллахом!
