взять слишком трудный мяч, но зато никогда не глотал «пенок». Спокойное осознание
своей негеннальности давало ему преимущество всегдашней собранности, не
допускало его до срывов, что часто бывает с любимцами публики.
Защита: Юрий Нырков, черноволосый красавец, сочетавший в отборе мяча у
противника страстность и джентльменство. Иван Кочетков — диковатый мужик с
цыганским чубом, нависшим над монгольскими скулами. Великий защитник.
Принимая мяч в воздухе, успевал до приземления перенести мяч с одной ноги на
другую, чтобы дать пас замеченному в прыжке открывшемуся нападающему. Однажды
в ответственнейшем матче против динамовцев срезал мяч в ворота Никано-рова. Все
произошло по будущему стихотворению Вознесенского: «Не сбываются мечты. С ног
срезаются мячи... Ты повинный чубчик мочишь, ты горюешь и бормочешь: «А ударчик
— самый сок! Прямо — в верхний уголок!» Однако Кочетков не пал духом, собрался,
сам повел команду в атаку, словно чувство вины вознею его в капитанское звание, и
организовал гол. Несколько лет назад поздно вечером в Московском метро я увидел
уже седой чуб Кочеткова, покачивающийся
187
над его устало задремавшим лицом. Но зато на поле я никогда не видел его
«спящим». Александр Прохоров, хулиганистый, но отважный верзила, искупавший
свою несдержанность полной отдачей. Полузащита. Легкий, как мотылек, крошечный
лысенький Афанасьев, единственный из наших футболистов тогда засучивавший ру-
кава. Это, наверно, он почерпнул из спортивной странички газеты «Британский
союзник», выходившей в то время в Москве. Александр Виноградов, по кличке
«Борэль», никаноровского борцовского телосложения и склада характера: всегда
одновременно яростный и невозмутимый.
Нападение: Алексей Гринин, дравшийся за мяч так, как будто от этого зависела вся
его жизнь, перший на ворота с правого края, как батыевский таран, все сметая на своем
пути. Валентин Николаев, по кличке «Работяга», с горящими игривой сумасшедшинкой
голубыми глазами под вьющимися, всегда слипшимися волосами. Перпетуум-мобиле в
футболке, которая измокала на нем через первые пять минут. Представить его лениво
ожидающим мяч было невозможно. Забил головой в броске один из самых красивых
голов, которые я видел в жизни, — распластавшись в воздухе, как ласточка, чуть
мотнув кудрями, наперерез движению мяча. Григорий Федотов, уже уставший от
бесчисленных и довоенных, и послевоенных травм, но все еще остающийся великим
комбинатором и бомбардиром. Без его творческого присутствия было бы, наверное,
невозможно раскрытие гения Всеволода Боброва. Новое поколение болельщиков все-
таки увидело во Владимире Федотове некоторые усвоенные черты почерка его отца, а в
Эдуарде Стрельцове— отблеск молниеносного бобровского прорыва. Но я помню и
Федотова-отца, и Боброва, и, не в обиду их достойным наследникам, предшественники
были во многом ярче, а особенно в их постоянной игре в гол, хотя Стрельцов и
обогатил бобровский стиль мудростью, неожиданностью пяточного паса. Стиль
Боброва был стилем анаконды: без мяча он казался почти неподвижным, вялым,
особенно после пришедшей к нему вместе с травмами ранней славой. Но мяч
действовал на него так же, как кролик на анаконду: словно зааккумулировав все доселе
спящие силы, Бобров стремительно бросался на него и мгновенно рвался к воротам.
Каждое движение
187
Боброва, когда у него был мяч, было направлено в гол. Обводка Боброва была
своеобразной — она не состояла п | каскада обманных финтов в «обскользь», а была
пря-миковой, похожей на древний русский клич: «Иду на вы!» Бобров шел прямо на
гущу защитников, как будто проламывался вместе с мячом сквозь их ребра, и выходил
у них за спины опять-таки вместе с мячом. Его «подкопы вали» так часто, как никого,
вовсе не из-за особой ненависти, а от отчаянного осознания невозможности оста-
новить. То же самое происходило с ним и на хоккейном поле. Бобров, по моему
убеждению, был нападающим ничуть не ниже классом, чем Пеле, и только малое коли-
чество тогдашних международных связей нашего футбола не позволило его имени
прогреметь на планете с таким же эхом, как имя легендарного бразильца. На левом
краю ЦДКА играл Владимир Демин — рыженький пухленький волчок, умевший
раскрутиться где-нибудь в центре поля, а докрутиться с мячом до ворот.
Знаменитое «19—9» московских динамовцев в Англии, к которым были
подключены Бобров и спринтерски быстрый Архангельский из ленинградского «Дина-
мо»,— неопровержимое свидетельство взлета нашего футбола в те годы. Родине
футбола пришлось испытать горечь поражения от таинственных русских, несмотря на
то, что те еще не умели засучивать рукава. Томми Лаутон и Стэнли Мэтьюз были почти
бессильны перед Хомичем, и английские защитники, владевшие неизвестными нам
тогда «подкатом» и «искусственным офсайдом», вцеплялись в трусы Боброва,
уходившего от них сквозь лондонский туман к смутно видневшимся впереди воротам.
Вся страна приникла в те дни к радиоприем-пикам, слушая глуховато лающий,
задыхающийся голос Вадима Синявского, который настолько осязаемо показывал
всеми своими голосовыми манипуляциями происходящее на футбольном поле в
