Талант марионетки полностью

– Я устала. – Она дернула склонившуюся к ней Дениз за локон. Тот дерзко выбивался из прически, невзирая на старания своей обладательницы уложить волосы гладкой волной. – Хочу посидеть спокойно хотя бы пару минут. – Она снова закрыла глаза, но Дениз не отставала. Она опустилась рядом и сунула Жюли запотевший ледяной бокал:

– Вот, это тебя взбодрит. Девочки, за премьеру и за Корделию!

– За Корделию!

– За Жюли и за премьеру!

– За Жерома! Ура!

Жюли невольно улыбнулась. Она залпом выпила шампанское и тряхнула волосами. Усталость как рукой сняло. Это ее день и ее успех, а вся ночь еще впереди!

– Лучше? – подмигнула Дениз и махнула по ее носу пуховкой.

– Намного, – кивнула Жюли и сунула в руки подруги пустой бокал. – Но я все равно не могу переодеваться.

– Это почему?

– Потому что ты сидишь на моих чулках, дорогуша!

Навязчивый шум и бесконечная череда людей остались за дверью гримерной со скромной табличкой, гласящей «Мадам Ланжерар». Внутри ее встретил привычный удушающий запах множества цветов и чуть более слабый – дорогих духов. Гонерилья почти ушла – не насовсем, конечно, какая-то ее часть навечно останется частью души Мадлен. Актриса пересекла комнату, опустилась на стул перед зеркалом и надолго замерла. Это была хорошая премьера, и театр доволен. Это главное. Он получил сегодня все, что только мог.

Руки Мадлен лежали на коленях ладонями вверх, и она безучастно смотрела на них. Едва заметные жилки виднелись сквозь розоватую полупрозрачную кожу, и по ним струилась горячая кровь, напитанная невидимой бурлящей отравой, такой блаженной и упоительной. Эти токи пронизывали все тело актрисы и уходили за его пределы, ветвями прорастая в стены гримерной. Они незримо опутывали весь театр, вились по лестницам, проникали до самой крыши и спускались в самые глубокие подвалы. Все и вся здесь, как и сама Мадлен, жадно питались этим сладким чарующим ядом, который источало само сердце театра, скрытое – а где, неизвестно. Но разве может быть смертоносной эта невесомая, летучая магия, что так давно вошла в ее плоть и кровь?

Всем своим существом актриса чувствовала, как сердце театра бьется в такт с ее собственным. Она тысячу лет назад перестала обращать внимание на этот вечный пульс. Он не мешал ей, став неотъемлемой частью ее самой и каждой из ее героинь. Мадлен не беспокоила ни отрава в ее крови, ни всегда дрожащая поверхность зеркала, как если бы та была водной гладью, а не твердым стеклом над амальгамой. Эта рябь успокаивалась, лишь когда кто-нибудь входил в комнату, но когда это случалось в последний раз? Она не могла вспомнить. Давно, очень давно ее не посещал никто, кроме него, но он не нуждался в дверях.

Она прикрыла глаза. Так пульс был слышен еще отчетливее, чувства обострялись и очищались от всего лишнего. Так Мадлен отдыхала от суматошности и невыносимой суеты, которая была неотделима от присутствия других людей. Так она яснее слышала его голос.

Едва Жюли вышла из гримерной, переодетая и посвежевшая, как изящная, но сильная рука Себастьена потянула ее за запястье. Девушка обернулась.

– Жюли! Где ты ходишь? Мы уже начали отмечать.

– Отмечать? Разве сегодня обещали банкет? Я думала, он только для… – и она выразительно показала пальцем вверх. Себастьен заговорщически приподнял одну бровь.

– Мы и сами можем отметить, безо всяких банкетов, – ухмыльнулся он. – Пойдем же!

– Куда? – Они остановились у одной из дверей. Жюли узнала гримерную Аделин Баррон. – Что, прямо здесь? – удивилась Жюли.

– Нет, в буфете, конечно. Но только вот Аделин никак не хочет к нам присоединяться. – Они вошли, и молодой человек взглядом показал на поникшую спину актрисы. Та сидела за туалетным столиком, переплетя руки и опустив на них голову. Костяшки позвонков трогательно торчали под тонкой тканью платья, и в тусклом свете актриса казалась худенькой, почти подростком.

– Брось, Аделин, ты была так хороша, – убежденно произнес Себастьен. Чувствовалось, что он не впервые за вечер пытается подбодрить подругу. – Жюли, скажи ей!

– В самом деле, – кивнула девушка. – Даже лучше, чем на любой из репетиций.

Аделин подняла голову.

– Я рада, если ты так считаешь, – сухо и отрывисто произнесла она, не оборачиваясь. – Но если кто-то из нас и был хорош сегодня, так это ты. Нам всем повезло с Корделией.

Радость Жюли начала гаснуть. Вместо удовольствия от одобрения коллеги она почувствовала, что сказала что-то не то, и подавленно замолчала. Она заметила, что пальцы Аделин нервно перебирали предметы на столике, беспорядочно касаясь флаконов, расчесок, коробочек с гримом, тюбиков с помадой, каких-то открыток. Ее глаза, которые Жюли видела в зеркале, блуждали, ни на чем не задерживаясь, а лицо выглядело серым и безучастным. На нем не осталось ни следа грима, и припухшая розовая кожа вокруг глаз говорила о недавних слезах. Оставалось только искренне удивляться: что стряслось с улыбчивой и всегда приветливой Аделин, куда делись ямочки на ее щеках?

– Думаю, тебе не помешает съесть что-нибудь, а лучше выпить, – решительно сказал Себастьен, но актриса только покачала головой.