– Ой, я и не знаю, родная моя. Иногда у людей не получается сохранить семью, как бы упорно они ни старались. Двое могут желать совершенно разных вещей от жизни, или у них совсем другие ценности, или они обнаруживают, что абсолютно не о чем говорить друг с другом.
– Разве они не могут притвориться?
Вопрос Кайли, должно быть, опечалил маму, потому что ее глаза заполнились слезами. Она резко наклонила голову и минуту не смотрела на дочь, но когда подошла к постели, на ее лице уже играла слабая улыбка.
– Это не выход, – сказала она, взяв Кайли за руку. – «И самому себе не солги». Ты знаешь, что это означает?
– Нет, а что?
– Это означает, что твои чувства столь же важны, сколь и чувства любого другого. Ты никогда не должна притворяться, будто ты для себя ничего не значишь.
– Даже чтобы оставаться вместе? – спросила Кайли. Говорить из-за больного горла было совсем невмоготу. Кайли схватилась за мамину руку.
– Даже. Ты можешь пойти на компромисс, но ты не должна притворяться.
– Компромисс?
– Немного уступить, – объяснила мама.
Кайли закрыла глаза. Она знала, что Мартин уже разводился однажды, что он жил отдельно от Натали, что он даже не говорил со своим собственным папой. Что, если он по-настоящему рассердится и решит никогда не разговаривать с мамой и Кайли?
В комнате было бы совсем темно, если бы не телевизионный экран. Снаружи падал снег, и Кайли слышала, как большой снегоочиститель двигался мимо их дома. Бостон был более шумным, чем Блэк-Холл, но Кайли не возражала. Жизнь в городе делала ее девочкой из книги сказок. Их дом был большой и красивый, а на прошлой неделе грузовик приехал, полный мебелью, которую мама заказала, чтобы обставить комнаты. Мартин покупал Кайли игрушки во всех своих поездках. Единственно, что было плохо, это их ссоры.
Самым лучшим в ее новой жизни был Мартин. Не из-за игрушек или его великолепного дома. Просто ей всегда был нужен папа. Обычно Мартин посылал по факсу сообщения из гостиниц, в которых останавливался, и там обязательно был отдельный факс для Кайли. Иногда Мартин рисовал ей медведя на коньках. Ее любимый рисунок изображал маму-мишку, папу-мишку и дочку-мишку с именем «Кайли», написанным на ее миске с овсянкой.
И хотя она еще не смогла называть его «папой», Кайли чувствовала, что папа у нее есть. Когда Мартин бывал дома, он укладывал ее спать, укрывал одеялом, подоткнув его со всех сторон, и рассказывал ей всякие истории.
Вместе они мечтали, как летом будут грести вдоль озера Лак-Верт и когда-нибудь увидят прапрабабушку-форель. И в школе Кайли гордилась не тем, что жила в одном доме с Мартином Картье, великим хоккеистом, но тем, что у нее был папа.
– Папа, папа, папа, – повторила вслух Кайли.
– Что такое, милая? – спросила мама, отрываясь от телевизора.
– Ой, ничего, это я так, – пробормотала Кайли.
Горло болело и голова тоже. Это был жар, а с ним и горячечные сны. Ее мысли перенеслись к старой школе. Кайли скучала без прежних знакомых, даже немного без Микки и Эдди.
Дети в Бостоне были совсем другие. Каждую субботу все как один посещали самые разные дополнительные занятия: играли на музыкальных инструментах, рисовали, занимались гимнастикой, фигурным катанием, верховой ездой и даже искусствоведением в Музее искусств. Иногда их матери спрашивали маму, не желает ли Кайли присоединиться к классу, но у Кайли не было подобного желания, и мама не заставляла ее. Она понимала, что Кайли хотелось играть, а не совершенствоваться.
У нее не так уж часто поднималась высокая температура, но если это случалось, она иногда впадала в странный сон наяву. Вещи, которые не могли быть настоящими, делались очень настоящими. О таких снах они обычно и говорили с доктором Уитпеном.
Например, о корзине для белья на другом конце комнаты. Это присел гном и охраняет корзину (все эти приготовленные для стирки грязные рубашки, носки, наволочки), словно бесценное сокровище. И часы-будильник у кровати со стороны Мартина – это уже не часы, а плоскоголовое существо с пылающими красными глазами.
– Обещай, что ты никогда не оставишь меня, мамочка, – прошептала Кайли, обнимая мать.
– Обещаю. – Мэй ласково убрала волосы с потного лба девочки.
– Почему все должно изменяться? – спросила Кайли, а горло так нестерпимо жгло. – Почему хорошее должно меняться? Мне бы хотелось, чтобы все хорошее было навсегда…
– Я люблю тебя навсегда, Кайли, – сказала мама. – Навсегда и всегда, и всегда.
Белая длинная ночная рубашка мамы на кресле-качалке двинулась, и на мгновение Кайли подумала, что это Натали. Тут Кайли почувствовала сигнал в своем сердце, как будто послание пришло от дочери Мартина:
«Соедини их, соедини их».
– Кого соединить, мама? – спросила Кайли.
В тот первый день, когда Кайли почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы отправиться в школу, пришла другая открытка. На ней был изображен городской парк зимой, дети, катающиеся на коньках по замерзшему пруду. На обороте было напечатано «Эстония, Декстер-парк», и от руки:
