И она пошла по тайной тропе к священной роще. На ее краю, дотронувшись рукой до первого дерева, сняла обувь и осталась босой.
– Смотрите, кто к нам идет!
Услышав вновь грубый смех их солдат, который уже принес ей сегодня боль, она выронила сандалии и испуганно спряталась за знакомыми деревьями. «И здесь они. Как, и сюда нашли они дорогу!»
Но их смех относился не к ней: к огню подошел невысокий худощавый человек, по виду не воин, а купец.
Она остановилась и смотрела, как их воины грубо топтали своими сапогами священную землю, на которой когда-то так благовейно танцевали юные жрицы. Несколько срубленных деревьев были брошены в костер, и прекрасные стволы и ветви, словно стройные тела, горели в его пламени. Искры с шипением и болью вылетали из огня, и в них сверкала то ли кровь, то ли сало с жарившегося на вертеле мяса.
Она смотрела из темноты на пламя, а воины между тем встретили дружными возгласами невысокого купца.
– Садись коротышка – удачливый купец.
– Говорят, все, к чему ты прикасаешься, превращается в золото. И даже за это кислое вино наш царь заплатил тебе золотом.
Купец сел рядом с ними на землю. Воины были только в набедренных повязках, а у вновь пришедшего поверх повязки красовался еще и передник, подобные видела она у богатых египтян. Такие в Египте обычно носили те, кто стремился к показной роскоши, но не к щедрости.
– Без меня вам нечем было бы вообще промочить горло. Кто бы еще мог привезти в эту переставшую плодоносить землю вино? Днем и ночью я думаю, что и куда нужно доставить моим кораблям, иногда это приносит прибыль.
– Да, ты хитроумен.
– И ловок, – добавил толстый воин, сидевший рядом с купцом.
– Но вино у тебя кислое.
– Про тебя рассказывают, что здесь в их землях ты ищешь клад.
– А еще говорят, сам царь пил с тобой из золотой чаши.
– А нам приходится пить из глиняных, – и, допив вино, воин со шрамом на щеке возмущенно швырнул свою чашу в костер. Купец стремительно вскочил и поймал ее на лету над огнем.
– Раз она тебе не нужна, отдай мне ее. Она прекрасна.
– Что в ней хорошего? – заметил толстый воин. – На ней все какие-то цветы и танцы, линии странные. Если уж хочешь рисовать, то рисуй битвы, охоту.
– Эй, отдай, – мрачно проговорил воин со шрамом. – Чаша моя, я хочу ее разбить. Мне ее в царской кладовой эконом дал вместо серебряной. Он тоже говорил, что она очень ценная. Что хочу с ней, то и сделаю. А я хочу бросить ее в огонь или разбить.
– Продай ее мне.
– Только в обмен на ту золотую чашу, из которой ты пил с царем.
– Я дам тебе за нее кувшин вина.
Воин выхватил чашу из рук купца.
– Дай сюда, я хочу ее разбить.
– Два кувшина вина.
– Десять кувшинов и три золотые бусины. У тебя их полно, не жалей их, если эта чаша уж так тебе дорога.
Толстый воин толкнул купца в бок:
– Пока ты будешь торговаться, он ее разобьет. Я-то его знаю.
– Четыре кувшина вина и одну бусину.
Искры долетали до ветвей деревьев. Те, поникнув, смотрели, как торгуются в их святилище над чашей, из которой раньше благоговейно совершались возлияния. Не дослушав, она побежала из поруганной рощи, не понимая, какой вихрь чувств поднял в ней этот спор -наверное, ненависть к торгующимся здесь, над их красотой. На тропе, ведущей к горам, она остановилась и, повернув, бесцельно пошла прочь. Шаг ее был нетверд, как будто под ногами не земля, а пустота.
Где мне просить у богов спасенья?
Осквернены наши святилища.
Алтарь мой – песок и камни.
Она шла и шла. И вдруг поняла, что стоит у дворца. И ступени дороги процессий холодят ноги.
– Что это?…
Все разрушено. Пройдя пределы зла, где смерть становится всеобщей, встань на ступень.
И вдруг вспомнила. То дерево рядом с Мемфисом около пустыни. И свет кругом был тихий. Дочка ее играла в песок, подкидывая его вверх.
– Я очень тебя люблю, и платье твое люблю, и тетей люблю, и дядей, всех люблю. Ой, я боюсь… – и уткнулась ей в колени.
– Чего, малыш?
– Не знаю.
Мгновенно мелькнуло что-то горькое на светлом личике и исчезло. Она снова смеялась.
– Мне здесь очень нравится.
Сохранил их Египет под той сикоморою.
А потом она увидела еще что-то. Около тихого дерева, там, в Египте. Ту, что тоже несет дитя. И великое понимание у играющего у дерева ребенка.
Когда она вернулась в горы, дочка выбежала ей навстречу.
– Смотри, мне это платье очень нравится. Его сохранил наш жрец, – она разглаживала руками голубую пышную юбку и желтый передник.
– Я еще тебя хочу спросить, что это?
– Серьги.
– И серьги очень нравятся. Ты такая красивая, как те тети, что нарисованы на стенах во дворце. Надень.
– Зачем, детка?
– Но я хочу, надень.
Она покачала головой, странно взглянула на жреца, потом надела и пышную юбку, и серьги.
– Это платье с этими серьгами на тебе так хорошо. Ты вся такая красивая.
Смех моей дочери светел.
Он звенит над бездной.
Как будто нет черного ужаса и боли.
Он звенит над всем этим.
Откуда он взялся?
Маленькая ручка ее нежна.
Звонкий смех над черной бездной.
Словно серебряный колокольчик в морской пене.
Над гибелью мира.
Как легко он отрицает тьму.
– А ты будешь теперь ходить в этом платье?
Жрец тоже посмотрел на нее с тайным ожиданием и тихо проговорил:
