– Только преданье. В ней поется о девушке с серебряной лентой. Она не хочет быть жертвой. И ее тоже поглотит забвенье?
– Это горькая, темная песня. Кто знает, откуда она. В ней говорится о древних храмах, где к небу восходят ступени. Но я не хочу верить, что таких жертв требуют боги. Разве им нужны не цветы, гимны, песни?
– Это правда. Разве такие жертвы приносят богам? Он когда-нибудь запретит кровавые жертвы.
– Кто он?
– Я не знаю. То будут иные храмы и бог иной.
И тогда жрец спросил:
– Если ты видела их храмы, скажи, ты видела и их бога?
– Это так далеко, так далеко впереди… Он иной, не как наши или в Египте. Он страдал, как Озирис, нет страшнее – как человек.
За муку горячей крови его
И великое сострадание…
Ему не нужны кровавые жертвы, но люди… Им дверь открылась в ту, другую любовь. Смогут ее понять и будет их путь светел.
Века пройдут и будут другие храмы, а зло…
Такие высокие храмы, – она схватила жреца за руку, – костры горят перед ними. Жрец, зачем это будет?
Сквозь костры и ночи мы идем к свету. Наши свитки горят, наши мысли живут. Где ты, странник?
Любовь и свет тихий красоты. Дверь открыта.
Она вошла по колено в волны. Пышная юбка намокла. Она опустила руки в пену, и лицо окатили брызги.
Вы правы, что не дали мне посвященья.
Тот ужас и тот свет.
Красота и свет тихий любви.
– Дай мне дойти до твоего святилища. Где оно? Я изведала силу зла. Теперь хочу увидеть силу добра. Я посылаю благословение сквозь века.
Куда мне идти? Я хочу их увидеть.
О гора Гюхта, о море. Жрец, ведь они же о нас не вспомнят. Ведь все засыпется песком и пеплом.
– О чем ты?
– Неужели не дойдет до них даже память. Как в той древней песне.
– О чем ты?
Море шумело у ног Гелии неистово, горько, страстно.
– Я хочу знать как они о нас вспомнят, – море окатило ее волной. – Ты слышишь?
– Шум волн.
– Еще что-то в их шуме. Ты слышишь? – Она сжала руки, глаза ее расширились. – Они могут о нас вспомнить. Хотят!
– Кто они?
– Эти странные люди. Их язык похож на язык этих варваров-ахейцев, что пришли к нам с царем, на язык той девушки в длинном платье. Они и ее вспомнят, – Гелия приложила руку ко лбу. – Я потом тебе расскажу, потом.
Жрец взглянул на нее и ушел.
А она слушала. Шум моря. Шаги тысячелетий. Речи. Они так много хотят понять. Дорогой мудрости. Потом увидела.
Хрупкая темная ночь. Синели деревья и дальние горы. Легкая песня за рощей. Острые и яркие звезды над дорогой. Теплый воздух. И внезапный ветер шелестел в листьях. Запахивая плащи и туники, они разговаривали:
– Слышите?
– Что? Ветер?
– Да, силен.
Он развевал плащи и волосы.
– Путь добрый тебе, да будет земля тебе мягкой.
По дороге мудрости пронести тепло в ночи.
– Смотри, в долине костры горят, как человеческие сердца.
– Слышишь песню? Пусть по пути тебе встретятся музы. Когда они рядом, говорят, не страшна и смерть.
– Или может быть ты повстречаешь гетер. У нас они игривы и веселого нрава.
И проводив своего друга в путь, они вернулись в рощу.
Когда ночь приходит на землю, когда спать ложатся дневные силы. И песню в черных травах люди о любви поют. Выходят мудрецы. И сквозь столетья…
Не все могла понять она в их речах, похожих на язык ахейцев. Но их хотелось слушать. Они спрашивали и отвечали друг другу с таким ясным спокойствием и беспечно. И о тех таинственных вещах, что ведомы лишь жрецам – так просто. Потому суть таинств мирозданья вдруг показалась ей легкой.
Она оглянулась на прибрежные скалы.
О мой учитель, тень на скалах…
Весь мир затих и ждет ответа.
А потом к их кружку подошел человек и разговор стал веселым:
– Смотрите, кто пришел.
– А где твой плащ, Клеонт?
– Он покрыл им плечи какой-нибудь музы из тех, что встретил в горах.
– Они там бегают, когда он читает стихи.
– Клянусь Афродитой, у его музы черные глаза и нежные губы.
– Мы тебя давно ждем. Уже месяц, как ты уехал из Афин.
– Я был в Ионии, на островах.
– Ну и что там?
– Какие вести?
– Вы бы после дороги дали человеку ноги омыть. Хотя бы в том ручье.
– Отряхни пыль со ступней своих. Вымой свои грязные ноги вот в этой водице.
– А потом почитай стихи.
– Вы дадите человеку отдохнуть с дороги?
– Я привез вам стихи. Но, подходя сюда, услышал, что все здесь их уже знают, даже юные девы распевают их в хороводах. Вон за той рощей. А нашего друга поэта опять изгнали. Он написал хульную песню об очередном тиране. Они там менялись каждый день, но этот, похоже, надолго. И поэтому наш поэт уже на другом острове. Думаю, там опять что-нибудь произойдет. Демос спорит с тиранами, тираны с демосом. Полисы кипят. А наши поэты все поют песни. И поэтессы. Ведь дивно, как их соловьиный голос ничто не заглушит. Как им это удается? Наверное, прав Гомер:
Выше всех смертных людей,
я тебя, певец поставляю,
ведь и Сапфо пела:
Где служат музам,
скорби быть не должно:
нам неприлично плакать.
Она еще не знала имени зла. Мягко струился ручей, перекатываясь по камням. Шумело вдали море.
Все было тихо, нежно и беспечно.
Еще не родились слова, которыми люди назовут бога и дьявола.
За рощей слышался танец. И взлетела песня ее над фиалково-синим морем.
