Что она чувствовала, глядя на тот дворец, где он резвился с наложницами? Боль унижения и странное чувство красоты. От того, что она сама пришла и он больше не позвал ее… Гелии теперь были открыты все двери, как будто он что-то приказал своим воинам, а потом забыл о ней. Встречи их были редкими. Однажды она шла по саду у дворца, удивляясь, что хотя все здесь ей уже чужое, кто-то все же посадил лилии. И вдруг увидела его, идущего, наверное, из покоя веселья от наложниц. Тогда Гелия поняла, что хотела его встретить. Заметив ее, царь направился к ней. Он был весел, в руке держал чашу. Указал ей на скамью. Она ждала со странным чувством, что он позовет ее в покой наслажденья. Даже не наложница, не подруга, конечно, не царица – кто она, бывшая принцесса? Но здесь, у яркого цветущего куста он вдруг стал говорить нечто неожиданное:
– Девы пели в горах, собирая цветы, – их светлые песни он читал хорошо и напевно, как не смогли бы и их жрицы. Поманив ее за собой и продолжая говорить их гимны, он вошел в тронный зал, и она увидела грифонов, заискрившихся новыми красками, а потом, в соседнем покое – их чудные фрески, вновь восстановленные на стенах, и рядом новые, ничуть не хуже. Купец был прав. Это было так непохоже на те простые росписи, что она привыкла видеть в домах воинов-ахейцев. Он продолжал нараспев повторять их песни, иногда только спрашивая ее: «А это ты знаешь?» Перед дверью раздалось бряцанье меча.
– Господин, тебя ждут. Это очень срочно.
Оборвав речь на полуслове, он вышел. Она подождала его, потом тихо вернулась в сад. Вновь он ее не позвал.
Кто она здесь? Минутная прихоть царя? Зачем она приходила? Гелия вспомнила вновь появившиеся фрески на стенах и неожиданно в его устах проскользнувшее «моя хорошая», мудрую улыбку жреца и его слова о ее пути. И свое униженье
Вспомнила, как она когда-то гордо поднималась на пирамиду Джосера.
И тихо пошла по ступеням процессий и стала туда, где виднелась священная гора Гюхта.
И вновь вспомнила то, что было тогда, в Египте…
– Вы были добры ко мне пески пустыни и ты, египтянин.
Мне кажется, и ты улыбаешься мне, – и она поклонилась сфинксу.
– Ты хочешь сказать, тебе открылась тайна его губ? Ты понимаешь его улыбку?
– Я приплыла далеко из-за моря и снова вернусь на Кеифиу. Наверное, потому здесь, в Египте, я странное вижу.
– И потому то, что ты видишь, может быть верно. Мне не остановить тебя, ты уедешь. Но я об ином. В сердце есть желание яда, сладкого яда, что под языком твоим таится.
Чтоб не забыть его вечно.
Я хочу разгадать тайну твоих губ, тайну великого соединения – чтобы в ней остались и солоноватый привкус моря, и горьковатая боль разлуки. Кому открыта она – Великой богине, звездам или простому цветку?
Ты так прекрасна – и все возможно, когда улыбаешься ты… и он… – египтянин дотронулся до каменной лапы сфинкса.
Я буду слышать твой голос в шелесте северного ветра. И звать твое имя хотел бы я вечно. Ты уезжаешь вдаль и любовь моя не утоленна. Ты не захотела гробницы в Египте. Мы были бы нарисованы на чудных фресках и мы бы соединились вечно.
– Любовь и красота сохранятся не только на стенах гробниц. Верь мне. Соединиться сквозь бездну.
Она приложила руку ко лбу, потом встала на колени и дотронулась до могучей лапы сфинкса, а другой взяла за руку египтянина.
– Разреши мне звать тебя, если случится такая минута. Ты хочешь помнить мое имя… египтянин, пусть камни твоей страны и боги, позволят и мне позвать… и мой слабый голос соединится и с их таинственной силой. – Камень сфинкса был теплым, а рука египтянина горячей.
А сейчас она прижалась лбом к колонне у ступеней дороги процессий и прошептала:
Мне было тепло в твоих руках, милый,
Предлагал ты мне добрый дом и светлый.
В нем можно было б уберечься от великой боли,
Но мой путь был иным.
Я уехала от любви и бессмертия,
Но ты обещал обо мне помнить
В жизни и вечно.
И вот я зову тебя. Я оставила там свое имя.
Твои камни теплы, о страна у Нила,
а у нас остались только песни.
Помоги мне, соедини свой голос с моим,
пусть услышат.
Почему живем – ведают боги,
Почему поем…
За Тавридой, краем неистовых тавров, Кто-то о нас вспомнит.
Звук арфы в гробнице царицы Шубад,
этот звук тревожит мой сон,
как звон камня, положенного в основание
пирамиды Джосера.
Повторил я странные строки, думая о том, что надо будет успеть побывать и у пирамиды Джосера.
Здесь и камни кажутся теплыми.
За окном автобуса – песчаные дюны и красновато-розовые скалы, в окно дует горячий сухой ветер с особыми дурманящими запахами.
В Москве дожди, мокрые травы и деревья… Я смотрел, как около шоссе остановился верблюд и на нем бедуин в платке. Здесь почти не бывает дождя. Это такое необычное чувство —
выпить бутылку вина на берегу Нила (кстати, проблема еще и достать ее здесь). Дождь и песок – это странным образом соединяется в моей голове, и такое сочетание мне нравится. Разнообразие мира кажется мне сейчас огромным подарком XX века. (Ведь в древности сколько же времени надо было добираться от Скифии до Нила). И не зря в древнерусских памятниках рай всегда описывается как разнообразие.
