Главстаршина Андреев быстро перекладывает руль, и крейсер уклоняется влево. Через несколько секунд шесть бомб падают в воду справа от корабля. Искусное маневрирование спасает корабль от прямого попадания.
Но слева заходит вторая тройка. Вновь маневр - и опять бомбы летят в воду.
И так почти весь день - атака следует за атакой. Зенитчики крейсера отбили одиннадцать воздушных атак. Более ста бомб было сброшено в этот день авиацией врага, но ни одна из них не причинила "Кирову" сколько-нибудь серьезных повреждений.
- Рыбку глушат, стервятники, - смеялись утомленные напряженным боем моряки.
А командир корабля объяснял:
- Если корабль на ходу, то пикировщики не так опасны. Нужно только умело маневрировать.
Бои у городских застав. Снаряды летят через город: над головами не затихает их противный свист, рассекающий воздух. Корабли занимают огневые позиции напротив ближайшего пригородного местечка Пирита и бьют по батареям и живой силе противника. Катера-дымзавесчики шныряют между кораблями и закрывают их облаками густого дыма.
Обстановка усложняется с каждым часом, но в городе сохраняется порядок. По ночам на улицах тишина. Патрули, зажигая фонари, проверяют пропуска.
Противник любой ценой хочет прорваться в Таллин. Пленные говорят, что фашистские полки несут большие потери, но сейчас подтягиваются новые силы из Риги и Каунаса. Видимо, скоро начнется последний и решающий штурм Таллина.
Постепенно угасает деловая жизнь. В центре города нет привычного оживления - мало пешеходов, не видно традиционных таллинских извозчиков. Смолк грохот трамваев, молчат уличные радиорупоры. Пустуют газетные киоски.
По тенистым аллеям парка Кадриорг прыгают ручные белки. Они голодны кому придет в голову их покормить?! В узеньких улочках тихо и пустынно. Никто не обращает внимания на мусор, который не убирался много дней. Исчезли дворники в белых передниках с метлами и совками. Учреждения закрыты. На дверях парикмахерских круглосуточно висит плакат "Salutud" (закрыто).
На улице Харью владельцы снимают тенты над зеркальными витринами магазинов готового платья и закрывают их щитами. Удары молотков эхом отдаются в конце улицы. Так забивают последние гвозди в гробовую доску.
В ресторане гостиницы "Золотой лев" посетителей встречает толстый, с двумя подбородками человек во фраке - тот самый необычайно любезный метрдотель, который всегда учтиво смотрел в глаза, стремясь угадать желания и вкусы клиента.
Сейчас его окаменевшее лицо могло бы соперничать с египетской мумией.
- Что угодно? - спрашивает он.
- Можно пообедать?
На лице человека во фраке саркастическая улыбка:
- Кончилось, все кончилось, достопочтеннейшие товарищи...
Он бесцеремонно показывает нам спину и уходит.
* * *
Молчат паровозные гудки. Бывало, они, перекликаясь днем и ночью, радовали и ободряли людей. А без них чего-то не хватает, грустно и тоскливо на душе. Получен приказ Ставки Верховного Главнокомандования: войскам, сражавшимся под Таллином, и Краснознаменному Балтийскому флоту отойти в Кронштадт и Ленинград.
Фронт перемещается еще ближе к городу. В окопах при въезде в Таллин, на развилке дорог, у памятника морякам русской броненосной лодки "Русалка", уже ведут бой автоматчики, прикрывающие отход наших воинских частей.
На самом берегу моря в кустах зелени кого-то хоронят. Нет ни оркестра, ни гроба. Неглубокая могила вырыта в тени, и возле нее на санитарных носилках девушка, одетая в шинель, с белым, как мрамор, лицом. Улыбка застыла на тонких губах. Руки по швам. Русые волосы разметались.
Вокруг носилок бойцы. Скорбно склонены головы. Командир - высокий, пожилой человек - перочинным ножом режет зеленые ветки, а боец сплетает из них венок.
Когда венок готов, командир бережно кладет его у изголовья погибшей, и все снимают пилотки. Тело девушки-бойца опускается в могилу.
Двое бойцов уже взялись было за лопаты, но командир сделал знак отставить. Он с минуту стоит молча, потом поднимает голову и, будучи не в силах подавить волнение, начинает тихо говорить:
- Товарищи! Мы прощаемся с Зиной, с нашим хорошим другом. Она была так же молода, как и вы. Она спасала вашу жизнь и сама хотела жить. И вот нет ее. Мы оставляем ее здесь, в сырой земле. Прощаясь с ней, скажем: мы вернемся сюда, в Таллин. Вернемся обязательно!
Он замолк, и все стоят в горестном оцепенении, пока первая горсть земли не брошена в могилу.
...Улица Нарва-Маанте. У здания школы, превращенной в госпиталь, сгрудились санитарные машины. Выносят раненых, назначенных к эвакуации на транспортах. Один из них срывается с носилок и кричит:
- Я сам! Я сам!
Он вырвался из рук санитаров и с безумными глазами бежит в толпу. Санитары настигают его и ведут обратно к машине.
- Я к своим!.. К ребяткам!..
- Осторожнее, товарищи, он бредит, - объясняет врач. На главных улицах люди, машины, повозки. По лицам солдат сбегают струйки пота. Некоторые солдаты держат две-три винтовки - свою и убитых товарищей. На плечах несут пулеметы. Все спешат в порт. Ветер с моря гонит запах гари и пороховой дым.