Катер подходит ближе и стопорит ход. Мне бросили конец. Судорожно хватаюсь за упругий трос и повисаю в воздухе. Катер болтает на волне. Что-то мешает матросам вытащить меня на палубу. Руки мои слабеют, и я больше не в силах держаться. Помимо моей воли трос выскальзывает из рук, и я опять лечу в воду. Ударяюсь головой о что-то твердое. Все разом исчезает в потемках. Прихожу в сознание оттого, что опять захлебнулся, открываю глаза - возле меня канат с "восьмеркой" на конце. Руки окоченели, пальцы не сгибаются. Левую ногу удается просунуть в петлю. За ногу меня и вытягивают на палубу.
Твердая палуба - родная наша земля.
С жаром целую первого попавшегося матроса, и сразу мысль - чем отблагодарить за спасение? Взгляд останавливается на руке с часами. Отстегиваю цепочку и сую часы в руку матросу. Он отказывается:
- Что ты, не надо!
Я заставляю его принять свой скромный подарок. Матрос осторожно ведет меня в кубрик, укладывает на койку и прикрывает теплым байковым одеялом.
- Водку пьешь, браток?
- Нет... нет, - дрожащими губами отвечаю я.
- А спирт?
- Нет.
- Да ты не стесняйся, тяпни маленькую и сразу согреешься.
Я даже не в силах разжать рот, сказать что-нибудь, глаза мои закрываются, а матрос продолжает уговаривать:
- Согреться надо, выпей стопочку. Смотри, дрожит у тебя каждая жилка.
Тело сводит судорога. В голове туман. Все куда-то проваливается, исчезает...
Просыпаюсь утром от шума в моторном отсеке.
До меня доносятся тревожные голоса:
- Быстрее огнетушитель!
- Нет, лучше шубой. Шубу давайте.
Я слышу за переборкой удар, звон стекла и шипение струи огнетушителя.
Шум быстро стихает. Мой спаситель-матрос заглядывает в кубрик, трогает меня за плечо и спрашивает:
- Ну, как дела?
- Что у вас там за шум? - спрашиваю я.
- Да так, маленькое происшествие, - смеется он. - Твои часы беду принесли. Хотел я их подсушить, смазать и вернуть тебе. Снял, значит, стекло, положил на мотор, рядом с масляной тряпкой, и совсем забыл. Стекло-то, оказывается, целлулоидное. Ну, оно и загорелось. А кругом бензин. Хорошо, моторист заметил, а то пришлось бы тебе еще раз плавать. Так что прошу больше не делать таких подарков.
Через люк льется дневной свет. За стеной ритмично стучат моторы и слышится спокойный повелительный голос командира катера: "Лево руля!", "Право руля!" И время от времени короткое, как меч разящее слово: "Бомба!" Глухой удар прокатывается вслед за этим по воде. В кубрике все падает со своих мест от сотрясения. Чтобы не свалиться с койки, хватаюсь за барашки иллюминатора.
Сквозь все это, сквозь взрывы и постукивание моторов слышен протяжный крик:
- Человек на мине!
Что за чертовщина такая? С трудом поднимаюсь с койки и, как пьяный, шатаясь, держась за поручни, выхожу на палубу. Моторы отрабатывают задний ход, а впереди маячит захлестываемая волнами голова человека, словно припаянного к круглому телу мины. Смерть и спасение! Кажется, и то и другое сосредоточено в этой мине. Отпусти ее хотя бы на миг, лишись ее опоры - и он, обессиленный, не сможет двигаться дальше, пойдет ко дну. Это невероятно, но это так - мина сейчас спасательный шар в схватке человека со смертью!
- Отплывайте в сторону! - передает командир в мегафон. - Сейчас мы к вам подойдем!
А человек или не слышит, или не в силах оторваться от своей страшной спутницы.
В конце концов он все же отделяется от мины. На самом малом ходу приближается к нему катер.
Бросили конец, и человек жадно вцепился в него пальцами. С концом, крепко зажатым в ладонях, поднимают на палубу юношу в матросской форме, с посиневшим лицом и застывшими, устремленными в одну точку, стеклянными, словно окаменевшими, зрачками.
Двое матросов держат его под руки.
- Бросай конец. Сейчас уложим тебя в кубрике.
Юноша никак не реагирует.
- Дай конец-то. Ведь он тебе больше не нужен, - уговаривает боцман, склонившись над ним и глядя ему прямо в лицо.
Парень словно неживой.
- Да помогите ему разжать пальцы, - кричит с мостика командир катера.
Боцман пытается разжать пальцы. Безуспешно. Они словно срослись с пеньковым концом.
- Ого! Крепко схватил. Нет, ничего не выйдет, - заключает боцман, сообщая об этом командиру катера.
- Тогда руби конец, - приказывает командир. Боцман вытаскивает топорик и несколькими ударами обрубает конец.
Так, с остатками пенькового троса, крепко зажатого в руках, спасенного несут в кубрик и укладывают на койку.
Губы его дрожат, глаза полузакрыты. Приходится долго оттирать его спиртом, пока краска не проступает на покрытых пушком щеках.
- Я... из... училища... Фрунзе, - с трудом произносит он, приподнимается на койке и смотрит в круглое стекло иллюминатора.
Катер отходит в сторону. Грохочет выстрел. Оглушительно взрывается расстрелянная мина, на которой курсант-фрунзенец продержался всю ночь.
- А как же это вы с миной встретились? - спрашиваю, когда он приходит в себя.
- Плавал, плавал. Смотрю - мина. Обрадовался. Схватился за нее. Решил, нет худа без добра: лучше взлечу на воздух, а живым ни за что немцам не дамся.
Еще не затих в ушах металлический гул, как снова слышны голоса матросов.
- Справа по борту мина!