- При взрыве меня тоже выбросило за борт. И представь, больше ничего не помню. Говорят, "Виронию" взяли на буксир, а потом она подорвалась на мине и затонула. Пойдем пить чай, - предлагает он и, посмотрев пристально мне в лицо, вдруг восклицает: - Дорогой мой! У тебя же на голове запеклась кровь. Давай сначала сходим к врачу.
Мы спускаемся вниз, в санчасть. Врач, осмотрев рану, говорит:
- Пока сделаем перевязку. Я думаю, черепная коробка не задета и все обойдется. Только примиритесь с мыслью, что шрамик останется на всю жизнь.
- Будет у тебя память о нашем походе, - добавляет Тарасенков.
Идем в кают-компанию. Тарасенков представляет меня:
- Еще один неудавшийся утопленник. Прямо с того света.
Все смеются, глядя на меня - босого, обросшего бородой, одетого в твердую, как футляр, неуклюжую голландку.
Впрочем, сидящие за столом ничем не лучше меня: они в рабочих костюмах, в комбинезонах, фуфайках, тельняшках, бушлатах. По одежде никак не догадаешься, командиры они, матросы, военные или гражданские.
В углу примостилась черноглазая машинистка штаба флота Галя Горская в широких матросских брюках и полосатой тельняшке. Она сидит на корточках и, не обращая внимания на окружающих, быстро-быстро набивает патронами ленты для зенитных пулеметов.
- Как ты думаешь, что стало с Цехновицером? - спрашиваю я Тарасенкова.
- Трудно сказать. Все это лотерея: одни прекрасно умели плавать и погибли, другие, вроде меня, не ахти какие пловцы, а все-таки выгребли. Представь, как я только очнулся в воде, вспомнил сразу о Машиных письмах, нащупал их в кармане, успокоился и поплыл дальше. Дай-ка я их сейчас высушу.
Тарасенков вынимает из кармана пачку отсыревших, пропитавшихся влагой писем жены, где все написанное сливалось в сплошные синие пятна. Каждый листочек в отдельности он бережно раскладывает на столе.
Из кают доносятся стоны.
- Раненые были доставлены на борт прямо с фронта, - спешно поясняет корабельный врач и тут же уходит.
Впрочем, горячие часы не только у врача. Все командиры "Ленинградсовета", свободные от вахты, заняты тем, чтобы разместить, одеть, накормить сотни спасенных людей.
У старшего помощника командира корабля жар, но он стоически переносит болезнь на ногах.
- Проверь, все ли товарищи накормлены, и вызови ко мне Силкина, говорит он вестовому.
В кают-компанию является баталер корабля, очень занятный парнишка: маленький, круглолицый, с рыжими волосами.
- Силкин, надо одеть наших гостей, - говорит старпом.
Старшина молчит, потом подозрительно оглядывает нас и вдруг спрашивает:
- А вещевые аттестаты у них имеются?
Мы на секунду даже опешили, и тут же по кают-компании прокатился громкий хохот.
- Аттестаты, старшина, рыбки съели, - отшутился старпом.
- А без аттестатов не могу. Действуем согласно приказу. Не положено. И все! Сами знаете, в военном деле порядок требуется. В Кронштадт придем, у меня ревизия будет. Мне за них в трибунал идти - мало радости, - вполне серьезно оправдывается Силкин.
- Чудак человек! Не об этом речь, - перебивает его старпом. - Личный состав корабля дарит пострадавшим товарищам свои вещи. Твое дело: пройти по каютам, кубрикам, собрать обмундирование и приодеть наших гостей. Понятно?
- Ах так! За счет личного состава, пожалуйста, на таких условиях сколько угодно! Мы по-пионерски - всегда готовы, - обрадовался Силкин и сразу бросился выполнять приказание.
После обеда баталер притаскивает в кают-компанию вороха одежды, обуви и белья.
- Я буду показывать каждую вещь, и кому понравится - подходи, примеряй и забирай. Ладно? - спрашивает Силкин.
Все соглашаются. Так открывается нечто похожее на аукцион.
- Брюки сорок восьмой размер, - выкрикивает Силкин и, подобно опытному коммерсанту, обводит нас неторопливым взглядом, пока не находится охотник до брюк, - пожилой, худой мужчина в сером свитере и широких морских брюках-клеш, изодранных в клочья.
- Тужурка парадная. Размер пятьдесят четыре.
- Давай примерю, - выходит юноша в холщовом костюме и, облачившись в длинную тужурку, глядит на себя, не выдерживает и смеется.
- Явно не подходит. Отставить! - замечают со стороны.
Мы поглощены переодеванием, и вдруг над нами раздается топот. По верхней палубе бегут люди. Слышатся слова команды. Что еще случилось?
А вот и выстрел пушки. Пулеметная очередь.
Ударили зенитки. Возбужденно кричат наверху наблюдатели:
- Слева по курсу самолет противника!
- Прямо по курсу пикирует самолет!
Нам, находящимся в кают-компании, самолетов не видно. Но отчетливо слышно противное завывание бомб и металлический звон при их падении в воду.
Смотрим на ходовой мостик, на фигуру в кожаном реглане с биноклем на груди. Мы впились в нее глазами, отлично понимая, что сейчас почти все зависит только от командира корабля старшего лейтенанта Амелько.
"Старший лейтенант! - разочарованно подумал я. - Не молод ли для таких испытаний? Вот если бы кораблем командовал капитан первого ранга - можно было бы на него положиться. А что старший лейтенант..."