Утром 31 августа появился самолет. Он летел прямо на наш островок со стороны Гогланда. Самолет сделал круг над нами, и от него отделилось какое-то черное пятнышко. Мы догадались: вымпел. Но его отнесло в море. Двое матросов на шлюпке отправились на поиски вымпела. Но не нашли его. Вероятно, он был отогнан волной далеко в море.
Снова потянулись томительные часы ожидания. Уже на заходе солнца 31 августа сигнальщик маяка обнаружил дым, а затем и силуэты кораблей, приближавшихся к острову Вайндлоо.
Была объявлена тревога. Все заняли свои места. Сигнальщик никак не мог опознать корабли. Мы приготовились дать бой.
Небольшой катерок вырвался вперед и открыл артиллерийский огонь, но его снаряды не достигали острова. Справа от нас раздался оглушительный взрыв. Это взорвалась мина. Катер стрелял не по острову, а по минам.
- Это наши! Наши идут! - прокричал сигнальщик с маяка. Но ему не сразу поверили.
Только когда катер подошел к берегу, стало ясно, что это наши. Вслед за катером подошли один за другим к маленькому пирсу тральщики и приняли на борт защитников Таллина. Встречали нас по-братски.
Часть людей корабли взять не могли. Пришлось им вернуться на "Казахстан". Его сняли с мели, и, когда наступила темнота, поблагодарив маленький остров Вайндлоо, мы взяли курс на Кронштадт.
Все мы почти сразу уснули и проснулись уже первого сентября, когда тральщики проходили остров Лавенсаари. Путь наш был спокойным, немецкой авиации и кораблей в море не было.
Переход "Казахстана" из Таллина в Кронштадт продолжался четверо суток".
...Рассказ П. Г. Абрамичева во многих деталях подтверждается другими участниками перехода на "Казахстане". В частности, все вспоминают "человека в реглане".
"Мы не знали его фамилию и его воинское звание, мы только слышали его решительные команды для спасения "Казахстана", - пишет боец пулеметного взвода Иван Андреевич Шаповал из Москвы.
"В самые трагические минуты, - вспоминает помощник капитана "Казахстана" Л. Н. Загорулько, - около меня появился человек в кожаном пальто. Это был сильный человек, воле которого быстро подчинились пассажиры и беспрекословно выполняли все его приказания".
"Помогите мне найти этого человека, - обращался к читателям "Красной Звезды" подполковник медицинской службы запаса М. Ушаков. - Ему следовало бы посвятить стенд в военном музее, ведь он спас жизнь сотен людей". К этому редакция добавляет: "Быть может, прочитав строки этих писем, откликнется балтийский моряк, назовет свое имя".
Но он не отозвался.
Двадцать лет спустя после Таллинского похода я выступал перед молодыми матросами в Ленинграде. Рассказывал им о Таллинском переходе, о "Казахстане" и неизвестном, растворившемся в толпе. После выступления ко мне подошел высокий лейтенант:
- "Генерал", о котором вы говорили, - мой отец Алексей Григорьевич Аврашов. Я прочитал то, что вы написали о "Казахстане", но не показал отцу. После ранений и контузии он тяжело болен, а когда вспоминает про войну очень волнуется. Мы стараемся избавить его от этих воспоминаний.
- Я могу увидеть вашего отца?
И вот мы на Выборгской стороне в Финском переулке на пятом этаже большого серого дома.
Я ожидал увидеть крупного, внушительного вида человека, о котором рассказывали люди. Только такой человек, казалось мне, может действовать в таких ситуациях, когда паническое состояние возникает мгновенно и охватывает всех, как пожар. Трудно сохранить хладнокровие, подчинить своей власти людей, внушить им уверенность. Для этого нужны, как мне казалось, не только личная воля, но и большие физические возможности: маленького человека со слабым голосом никто не увидит и не услышит.
Передо мною был человек некрепкого сложения. Приступы кашля прерывали его рассказ. И только глаза, сверкающие глаза обнаруживали бурлящую волю. Мне показалось, что он живет за счет каких-то раздражителей, которые подстегивают его, рождают в нем сильную волю к борьбе за жизнь.
Я не решался перейти к делу, боясь бросить в этот тлеющий костер такую легковоспламеняющуюся материю, как воспоминание, и мы топтались вокруг незначительных предметов. И вдруг, не помню как, разговор вспыхнул, и сидящий передо мной человек преобразился. Его лицо окрепло, стало крупнее, глаза глянули по-молодому, голос зазвучал ровно.