– Да, ты права, – заметила я, обернувшись, – хватит уже этого спасательства. Мы не во всем можем помочь друг другу, но хотя бы можем быть рядом, хоть иногда, правда?
– Конечно. И ты не виновата в том, что уехала, и Москва твоя совсем не мажорная, – сложив губы в трубочку, смутилась девушка.
– Хах, еще какая мажорная, особенно в центре, – разрядила я обстановку, и мы обе рассмеялись в голос.
Мы предались воспоминаниям. В нашей дружбе было немало моментов, когда казалось, что все вот -вот развалится. Например, когда мы были подростками, то поссорились прямо перед Новым годом. Я невероятно хотела устроить классную тусовку, а Марина этого не желала. Моя мама уехала в командировку и оставила квартиру под мою ответственность, но пригласить в новогоднюю ночь позволила только Марину. Я очень долго уговаривала подругу, но Марина была непреклонна. Она нудела о том, что все это очень рискованно, что мне попадет, что наши одноклассники не оценят мою щедрость, и все пройдет ужасно.
Тогда я не послушала ее, и мы очень сильно поругались. Марине пришлось отмечать Новый год в кругу своей семьи, где после боя курантов сразу ложились в постель. Бедняжка проплакала всю ночь, как мне потом рассказывала, мне было ужасно стыдно. К слову, и мне не было очень весело в ту ночь. Пришедшие на праздник одноклассники приняли мое приглашение, лишь узнав, что в квартире не будет взрослых. И даже тогда я не заподозрила неладное, хоть и слова Марины немного меня насторожили. Я хотела верить, что эта вечеринка сделает меня крутой, что мальчик, в которого я была влюблена тогда, обязательно обратит на меня внимание, а девочки станут приглашать на подобные тусовки. Лишь во время вечеринки я начала понимать, что мое присутствие им было не нужно. Я была лишь хорошей возможностью оторваться без взрослых и арендодателем халявной квартиры. В итоге, я тоже в конце ночи плакала в своей ванной, перед этим застав в маминой спальне, куда запретила всем заходить, того самого мальчика в объятиях девочки, которую терпеть не могла. И лишь в тот момент, когда я елозила коленками по холодному кафелю, вздрагивая от слез, я поняла, что Марина была права, и осознала, как мне ее не хватает в этот вечер.
Второй случай был незадолго до моего отъезда. Тогда мне нужно было сделать довольно много дел, а Марина постоянно лезла со своими жалобами на то, что у нее не получается что-то на работе, что мама постоянно выедает ей мозг ложечкой и что в личной жизни какая-то пустыня с летающими перекати- поле. Я терпеливо слушала до поры до времени, но в один момент терпение лопнуло. В гневе я упомянула, что на мне сейчас висит несколько проектов по работе, незаконченные дела по учебе в магистратуре, что мать постоянно пытается меня отговорить от переезда, манипулируя смертью отца и ее одиночеством, но я совсем не жалуюсь Марине, а справляюсь сама. Помню, как тогда она очень сильно расплакалась и убежала в слезах домой. Мы долго не разговаривали, и в какой-то момент я даже поймала себя на мысли, что без ее бесконечного нытья даже стало легче, но это длилось недолго. Вскоре я стала ловить себя на том, что автоматически тянусь к ее номеру в телефоне, затем мне стало грустно проезжать ее дом по пути с работы, а после и вообще стали посещать мысли о том, что это конец нашей дружбы. Мне стало тошно от этой мысли. Я позвонила Марине, она взяла трубку и сразу же выпалила «Прости!». Мы засмеялись сквозь слезы, осознав, что сказали это вместе. Больше мы так серьезно не ругались до приезда сюда.
Определенно, нам не хватало разговоров о нас. Мы все больше жаловались друг другу на жизнь, обсуждали интересные ситуации, хохотали с воспоминаний, но никогда не обсуждали, что же все-таки свело нас вместе. Мы были очень разными, даже внешне. Марина русая, с выгоревшими прядями, будто только что с отдыха, всегда неизменно бледная аристократическая кожа, словно полупрозрачная. Большие серые глаза глядят всегда несколько печально из-под пушистых светло-русых ресниц. Нос-кнопка, пухлые губки бантиком. В общем, она всегда выглядела как ребенок, но обладала очень миловидной внешностью. Никогда не понимала, почему за ней не бегает толпа поклонников. Возможно, дело было в том, что она никогда не могла себя преподнести. Худощавая и довольно высокая, она не несла себя гордо, она прятала свое естество в скрюченной грудной клетке и часто прижатых к груди в спокойном состоянии руках. Ее любимой одеждой были мешковатые кардиганы, которые она надевала в тщетной попытке согреться, ведь Марина мерзла даже летом, в плюс двадцать пять, и широкие вельветовые брюки цвета хаки, которые, как мне кажется, она не снимает уже лет с семнадцати.
