– Ладно. Хорошо… – Фира вздохнула. – Объясняю в последний раз. Пусть вы ничего не помните, но как же мне все это опостылело…
– Ну что, испытала силу наших чар? Убедилась?
Фира подняла глаза на подбоченившуюся Белку и ухмыльнулась:
– Ты ж говорила, что не вами они созданы, так чем гордишься?
Та носик сморщила, ушами дернула и пошла дальше, бросив через плечо:
– У Купалы нету пары, а ты, пока с двумя милуешься, ни одного не захомутаешь.
Злиться на девчонку не хотелось, и Фира лишь проводила ее взглядом да откинулась спиной на то самое деревце, под которым даве тосковал о грязных сапогах Руслан. Отсюда прекрасно был виден весь берег, все костры, вся чудь… а в ином она и не нуждалась.
Пусть собираются, пусть пляшут, а Фира им подсобит… подыграет.
Опутавшие город чары и впрямь оказались на диво сильны – сколько ни махал Руслан мечом, сколько ни рубил воздух, а прорехи все зарастали одна за другой. В пылу он даже Ратмиру позволил попробовать, но и у того не вышло рассечь колдовские нити надолго, а Фира и вовсе не смогла поднять меч, как ни жилилась. Лишь один разрез продержался почти целую часть: когда Руслан за спиною Фиры встал, ее ладонями рукоять стиснул, сверху своими накрыл, и ударили они вместе…
Но того было мало, слишком мало.
Потому она теперь и сидела на берегу, тревожно поглаживая гусли, и жалела, что так много ела в эти дни. Опять ведь наизнанку вывернет… опять прополощет.
– Это просто гусли, – едва слышно прошептала Фира, – нет в них зла. Не должно быть.
И в ней самой тоже.
Потому все выйдет совсем не так, как с разбойниками – тогда она просто разум потеряла от горя и боли, а сейчас не позволит никому и ничему в нутро свое забраться, поднять муть, толкнуть на недоброе.
Руслан отчего-то верил, что так и будет, да, к слову, затею с гудьбой он и предложил. Похоже, считал, что для Фиры сплести подобные чары равно что свечу запалить, а она не стала спорить. Радовалась только, что ни он, ни Ратмир пока не забыли все услышанное и увиденное и готовились покинуть навий град как можно скорее.
Надо было сказать, что в лесу все вышло ненарочно… надо было придумать что-то другое. Но в голове все вертелись слова Белки:
Если чары питаются гуляньями, значит, надобно хоть ненадолго их прервать.
– Ты будешь петь?
Фира вздрогнула и глянула на малышку с мохнатыми ногами, которая каждый вечер дарила ей венок. Вот и сегодня собранные в корону цветы свисали с согнутого детского локотка, отчего девочку слегка кренило набок.
Мышка. Так Фира звала ее про себя – раз уж имена чудские скрывают, надо хоть как-то их величать.
– Нет, только играть. Это мне?
Мышка кивнула, уже знакомым жестом поманила Фиру вперед и надела венок ей на голову:
– Это шестой.
– Я помню.
Цветы пахли… почти ничем. Немного кислинки, немного сладости, а дальше – пустота, хотя в первый день от одуряющих ароматов венка кружилась голова и путались мысли.
Пожалуй, и все прочие запахи и вкусы к концу седмицы притупились. Еда наполняла живот, но не утоляла голод, мед не дурманил, песни не веселили, и спать хотелось невыносимо: не телу – душе, уму, сердцу.
–
Фира вскинула брови:
– Правда?
– Так положено.
– А если б не была чудодейкой?
– Тогда какой смысл дарить? Все равно забудешь. Идем, хочу гудьбу твою послушать.
И Мышка потянула ее за руку, заставив подняться, и потащила за собой к толпе.
На полпути вдруг спохватилась, зыркнула на Фиру снизу вверх:
– Это еще не желание. Это просто так.
– Я поняла. – Та улыбнулась через силу и слепо уставилась перед собой.
Ноги потяжелели, взор затуманился, костры и люди вокруг них превратились в разноцветные мутные пятна, а сердце подпрыгивало так высоко, будто силилось через рот выскочить.
– Гудьба будет веселая? – донесся из дымки тонкий голос Мышки.
– А ты какую хочешь?
Девочка притихла, призадумалась.
– Не знаю, – ответила наконец. – Диковинную? Чтоб никто прежде такой не слыхал, чтоб только для нас.
– О… – Фира сглотнула. – Разумеется. Только для вас.
Она понятия не имела, что собирается играть, но знала, какое нужно донести чувство, пока сама его не позабыла напрочь.
Наверное, это и случается с путниками в граде чудском, это и терзает их души, заставляя славить солнце неделю за неделей в попытке вернуть утраченное.
Возможно, не вся чудь перебралась сюда из-под горы. Возможно, кто-то из пляшущих у костра некогда проходил мимо и застрял, а потом глаза его побелели, тело покрылось шерстью и нутро окаменело, неспособное боле получать истинное удовольствие от радостей земных, вот и бежит он по кругу за неуловимой надеждой.
