— Нас выкинут что так, что эдак. — Я объяснила, что мы задолжали за аренду и что наш дом принадлежит Стоуксам.
— Прям феодальный строй какой-то, мать его за ногу, — приободрил меня Чез. — На дворе тысяча девятьсот шестьдесят шестой год, а ты до сих пор должна платить оброк этому ублюдку. Ни хрена себе! Да пошел он в жопу! Если тебя турнут, будешь жить с нами на ферме.
— С вами?
— Если захочешь. Грета считает тебя долбаным оракулом. Люк — невероятной красоткой. Ты без проблем вольешься в коллектив.
Чез откатил потяжелевший бидон к фургону и, приподняв, поставил его в багажник. А он, оказывается, силен. Я чувствовала запах свежевыступившего пота.
— Не представляю только, как в ваш коллектив вольется Мамочка, — парировала я. — Она ни за что не пойдет в цыганский табор. — В котором к тому же сквернословят, добавила я про себя.
— У вас со старушкой имеются предложения получше?
У нас их не было. Джудит не предлагала — просить сама я бы не стала. А времени на размышления оставалось все меньше. И хоть я понимала, что он говорит на полном серьезе, я знала совершенно точно, что Мамочка ни за что не уживется с такими, как Чез.
— Мы живем тем, что пошлет земля, и нашей землей может владеть любой, кто хочет жить и пользоваться ее дарами. — Он потащил к фургону последний бидон, а я пошла рядом.
— Я думала, земля там твоя.
— Нет, — молвил он. — Собственность — это кража.[3]
— Да ладно! — удивилась я. — С чего бы это?
Он пропустил вопрос мимо ушей, хотя мне было правда интересно. Собравшись запрыгнуть на водительское сиденье, он вдруг спросил:
— Хочешь прокатиться? Посмотреть на все из кабины? Поехали, Осока. Я ж знаю, тебе любопытно.
Он улыбнулся, поднял брови домиком, и в этот момент что-то внутри меня отпустило, что-то очень глубоко внутри, где-то в районе матки, — всего на долю секунды.
Пока мы тряслись на ухабах, Чез беспрестанно поворачивался ко мне и улыбался. Руки мои зажили отдельной от меня жизнью. Они то хватались за торпеду, то вцеплялись в дверную ручку, то прикладывались к спасительным заколкам. Когда Чез наконец заметил, что я немного нервничаю, он снова улыбнулся:
— Ты как?
— Смотри на дорогу, — прошипела я.
— Смешная ты.
— Смешная? Щедрая похвала из уст немытого хиппи.
На ферме Крокера фургон с размаху остановился. Чез выскочил, обежал машину и распахнул передо мною дверь, как перед высокопоставленной особой.
— Я и сама бы справилась, — буркнула я.
Здесь было необычайно пусто для действующей фермы. В грязи что-то поклевывали несколько род-айлендских красных, а с высоты несвежей навозной кучи на меня взирал видавший виды петух. Двое сонных гончих и малая английская борзая лениво подошли ко мне с намерением обнюхать. Постройки фермы медленно, но верно проседали, а все сельскохозяйственные машины, которые мне довелось увидеть, насквозь проржавели. Не очень-то похоже, чтобы кто-то здесь «жил тем, что пошлет земля».
— Заходи! — воскликнул Чез.
Я молча скрестила на груди руки. Мне вовсе не хотелось заходить. Но он уже открыл передо мною дверь.
На кухне в дровяной печи горел огонь и было на удивление тепло, хотя и пусто. Откуда-то из комнат доносилась странная музыка. Я никогда такой не слышала, и было непонятно, нравится ли мне она. В воображении она будила образ солнца, отражающегося в тонких ручейках стекающей патоки. Но в ухо заползала, как насекомое.
— Откуда эти звуки? — спросила я.
— Пойдем, — ответил Чез и повел меня вглубь дома.
На улице был яркий день, но в комнате, куда мы забрели, благодаря задернутым занавескам стояла полутьма. Везде горели свечи. По стенам на матрасах валялись люди, все курили. Тут же играло несколько детей. Все пребывали будто в полусне и мало обращали на меня внимания. В куче валявшихся я узнала Люка. Он вяло помахал мне. Я чуть не наступила на проигрыватель — так вот откуда доносилась музыка. Я опустила взгляд на пластинку. При виде этих сонных, сидящих среди бела дня в потемках трутней, я думала лишь об одном: какая зряшная трата свечей.
В углу вдруг кто-то зашевелился, среди теней мелькнула пара окосевших глаз и подмигнула мне. Грета. Она освободилась от объятий ребенка и подошла, прижав меня к себе с такою силой, будто я была ее сестрой — давно потерянной и вдруг нежданно обретенной. Я просто не знала, куда мне деться от неловкости; старалась по возможности не морщить носа. Грета почувствовала, что мне не по себе, и отвела меня обратно в кухню, пообещав кусок бисквитного торга с чашкой чая. Чез вышел вслед за нами.
— Какие жуткие звуки! — снова запричитала я, когда мы сели за кухонный стол.
— Ситар. Индийский инструмент. Эта музыка из Индии.
— Там ей и место, — не унималась я; бог знает, что будет, если слушать ее целый день.
Чез засмеялся:
— Ситар очень сложный инструмент.
— Не сомневаюсь, — отрезала я и повернулась к Грете. — Там, в комнате, был твой ребенок?
— Нет, — ответила она, заваривая чай. — Это Дубрава, сынуля Чеза.
— Дубрава? Впервые вижу мальчика по имени Дубрава.
— Я тоже не сказать чтобы часто сталкивался с девушками по имени Осока, — ответил Чез.
— И где же его мамочка?
