— Ой, — улыбнулась Грета. — При Чезе некайфово говорить о Дубравиной маме.
— Почему же?
— Потому что она ведьма, — заявил Чез.
— Ведьма? — переспросила я. — То есть такая, которая колдует?
— Ты сахару не хочешь? Грета, положи ей сахар в чай, — попросил Чез. — Нет, она в другом смысле ведьма.
— А сколько же смыслов у слова «ведьма»? — не отставала я.
— Она эгоистичная и злобная, поэтому мы не желаем иметь с ней ничего общего.
— То есть она, скорее, не ведьма, а просто сука.
Лениво почесывая подбородок большой крепкой рукой, Чез произнес:
— Осока, ты прекрасно знаешь, о чем я; кончай меня подкалывать.
— Ему не в кайф ее обсуждать, — вмешалась Грета.
— Я вовсе не подкалываю тебя, — сказала я. — Что они там курят? Воняет, как мокрая собачья шерсть.
Съев торт и выпив чаю, я пошла домой. Чез предложил подбросить, но я решила, что пешком всего пятнадцать минут, и отказалась, а зря, потому что в итоге меня провожала Грета. Не знаю уж почему. Мне вдруг подумалось, что я ни разу в жизни не встречала такого радостного человека. Она все время улыбалась, правда. Меня даже подбешивало.
— Как твоя старушка?
— Сносно, — ответила я.
Пока мы шли, она напомнила про день рождения Чеза. Я ей ответила, что если будет играть та дурная индийская музыка, то я на вечеринку не пойду. Она сказала: нет, мы будем играть свою, и неожиданно разразилась песней. Старинной китобойной, которую я раньше никогда не слышала. Грета сказала, что она родом из Ярмута и песня тоже оттуда. Мне песня очень понравилась, и я ее запомнила, но Грете об этом не сообщила. Когда она закончила петь, я ей в ответ исполнила «Джона Ячменное Зерно». Она хотела даже остановиться, чтобы послушать, но что за глупость — стоять посреди дороги и голосить. Я настояла, чтобы мы шли дальше.
По окончании песни она принялась на все лады расхваливать мой голос и спросила, сколько я знаю песен.
— Не сосчитать, — ответила я.
— Но где ты их взяла?
— Взяла? Нигде я их не брала. Мамочка мне пела, пока мы собирали растения.
Тут я остановилась и отвернулась от нее. И вовсе не потому, что Грета продолжала лыбиться, словно горгулья, просто я вдруг с ужасом осознала, что вряд ли Мамочка споет мне что-нибудь еще.
Придя в себя, я закидала Грету вопросами.
— Выходит, ты мальчику за мать?
Расклад на ферме Крокера меня заинтриговал. Я пользовалась Гретиной странной привязанностью, чтобы сунуть свой нос как можно дальше.
— Да нет, мы все заботимся о детях. Мы все им за родителей.
— А кто же Чезу за жену?
— А, вот ты о чем, — сообразила Грета. — С этим у нас все просто. Все любят всех.
Я обалдела.
— Хм, на такое я бы вряд ли решилась. Как же вы разбираетесь друг с другом?
— Я тоже временами сомневаюсь, — призналась Грета. — Мне кажется, это скорее мужская история, чем женская.
Я встала как вкопанная.
— То есть вас принуждают?
— Да нет же! — рассмеялась Грета. — Мы сами выбираем, когда и с кем. Просто идея звучит довольно привлекательно, а вот когда доходит до дела, то… М-да!
Мы встретились с ней взглядами. Грета покраснела, потом опять хихикнула, а я подумала: в какую же компашку я попала?
Несколькими днями позже мне принесли письмо. Из акушерского колледжа. Там говорилось, что, несмотря на наличие в моей анкете определенных пробелов и разночтений, ввиду острой потребности в акушерках меня зачислили на курс, начинающийся в ту же неделю. Короче, меня приняли.
Обучение проходило в Лестере, один раз в неделю в течение двух семестров. Меня это вполне устраивало, поскольку я могла посещать занятия после больницы. Курс был усиленный, рассчитанный на акушерок с некоторым опытом и на профессионалов, возвращавшихся в профессию после длительного перерыва. Я все пыталась вспомнить, где я там наврала, что меня вдруг приняли, по вроде бы все написала честно. Полноценной лицензии по окончании не давали, но все-таки давали диплом, с которым можно было двигаться дальше.
Я посмотрела на дату отправления письма и сверилась с календарем. Первое занятие будет через два дня. На фоне всех невзгод последнего времени это был настоящий лучик света. Мне сразу захотелось кому-нибудь похвастаться. И в первую очередь Джудит, хотя с неменьшей радостью я сообщила бы новость Чезу или Грете. Но, прижимая к сердцу заветное письмо, я поняла, что удовольствуюсь спокойным отчетом Мамочке, которая не сможет не одобрить такого шага.
На следующий день явился Винаблз. Он был в фуражке и плаще. С собою он привел Артура Макканна и еще одного парня. Выглянув из окна, я заметила, что Артур плетется сзади, явно помирая от стыда и неловкости. Винаблз подошел к двери и тихо постучался. Когда я отворила, он почтительно снял фуражку.
И сразу перешел к делу:
— Послушайте, Осока. Вы не обязаны впускать нас внутрь, если не хотите, но нам необходимо осмотреть дом снаружи. Надеюсь, вы не против. — Он разговаривал очень изысканно; речь его лилась как мед. — Если быть до конца откровенным, нам нужно оценить, нуждается ли дом в сносе.
— В сносе? Дом?
— А вам какая разница! — воскликнул он. — Вас же здесь все равно не будет.
