— Шут превратился в даму, а дама стала зайцем, — прокомментировал Уильям. — Готова?
На этот раз я вознамерилась ни при каких условиях не отрывать руки от карты. Но Уильям был шустер, и карта юркнула под следующего вальта. Перевернув ее, я обнаружила двойку пик. Да уж, фокус удался на славу.
— Что сделал заяц, когда его загнали в угол?
— Он побежал на браконьера, — сказала я.
— Вот твой ответ, — промолвил Уильям.
— Ответ? На что? — Я была совершенно сбита с толку — не только его загадочными высказываниями, но и непостижимой магией карт. — Но как вы это сделали? — спросила я.
Он засмеялся:
— Как я это сделал? — Он повернулся к Джудит, и она тоже захохотала. — Где Мамочка ее откопала? Не знаешь? Она же просто пятилетнее дитя! Как я это сделал?! Да это обыкновенный карточный фокус, девулька! Карточный фокус!
И они давай хохотать, гикать и улюлюкать, схватившись за животики. Я только и успевала, что переводить глаза с одного на другого — с морщинистого старика на непутевую девицу, — и не впервые задумалась: на кого же ты меня оставила, Мамочка?
Я с легкостью досидела до означенного часа, поскольку ум мой все равно был занят мыслями о завтрашних похоронах. С одной стороны, удобно, что Уильям взял на себя все хлопоты, с другой — меня как будто отодвинули в сторону. Конечно, опыта в таких делах у меня не было, но все же я ощущала ответственность перед Мамочкой.
От Уильяма я ушла в довольно скверном настроении — те двое ржали не переставая. Еще хуже было то, что мы с Джудит постепенно отдалялись друг от друга. Во мне копился гнев и ощущение одиночества. Перед уходом Уильям наказал мне оставить на окне горящую свечу, но так и не признался зачем. Я разожгла огонь в камине и стала ждать.
Уильям с Джудит явились ровно в час. Джудит со мной не разговаривала, в глаза не смотрела. Уильям по-прежнему не сообщал, куда мы направляемся. Велел надеть пальто. Я влезла в кожаную куртку Артура с черепом на спине. Увидев это чудо, Уильям воскликнул:
— Вот чертовка!
А Джудит отвернулась с выражением великомученицы.
Я молча следовала за ними по тропинке, бегущей через поле и уходящей в лес. Луна вступала в последнюю четверть, но, припорошенная облаками, светила слабо. Полночный воздух был пропитан пронизывающей до костей сыростью — ноги мои промокли. Я вся дрожала и постоянно куталась в платок. Лес был усеян россыпями колокольчиков — они еще не распустились, но источали сладкий аромат. Повсюду порхали мотыльки: встревоженные нашей неожиданной процессией, они слетали с деревьев, с побегов папоротника и пересаживались на новые места.
Мы вышли к небольшой полянке, прикрытой зарослями остролиста. Среди дубов и ясеней нас ожидали люди: их было, наверное, с дюжину. Я не узнала их во мраке ночи и вряд ли узнала бы при свете дня. Уильям принялся отвешивать угрюмые приветствия. Полянка подсвечивалась электрическими фонариками. У подножия большого дуба в прозрачных банках мерцали свечи.
Я с удивлением обнаружила, что между свечей зияет свежевырытая могила. Меня пробрал озноб: что, если они решили убить меня и закопать в лесу. Но тут же рядом с могилой я заметила носилки. На них лежало тело, завернутое в кусок муслина.
Я задохнулась:
— Мамочка! Мамочка!
Уильям подошел ко мне. Бережно взял мое лицо в шершавые ладони и с нежностью взглянул в глаза.
— Ты понимаешь? — спросил он. — Теперь ты понимаешь?
Слова застыли в горле. Я лишь кивнула, и он пошел к остальным. Целые семьи нераспустившихся колокольчиков были бережно выкорчеваны и аккуратными пластами сложены в сторону — нетронутые, вместе с землей вокруг корней. Великое множество мотыльков, влекомых светом и запахами растревоженной земли, порхало над могилой. Я подошла. Хотела посмотреть, что там — внизу, в черной дыре, куда мы все уйдем. Ох, если бы я могла, то отправилась бы с Мамочкой.
Стояла такая мгла, что дна могилы видно не было. Тот, кто ее копал, был настоящий мастер и пользовался очень острым орудием — столь ровными и выверенными были стенки. Лопата ювелирно рассекла паутину корней и белых нитевидных растительных волокон. Черная почва по краям могилы блестела влагой. Из ямы доносился затхлый и странно сладковатый запах. Я подняла голову — на другой стороне стояла Джудит. Она пыталась выжать из себя сочувственную улыбку.
— Шаг в сторону, — раздался незнакомый голос, и я сообразила, что обращаются ко мне.
Несколько человек подняли Мамочку с носилок и ждали сигнала, чтобы начать. Затем голос воскликнул:
— Матерь Божия! Что на вас надето?
Уильям посмотрел на незнакомца и с отвращением покачал седой головой.
Мужчины обвязали Мамочкино тело четырьмя веревками — новенькими, кипельно-белыми, с причудливыми узелками по всей длине. Концы веревок скинули к краям могилы, чтобы скорбящие могли за них держаться. Желающих оказалось больше, чем концов. Джудит знаком предложила мне взяться за ее веревку. Одну из женщин я узнала. Она делила веревку с еще одной знакомой, которая постоянно ощупывала языком зубной протез. Больше я никого не знала. Включая меня, я насчитала тринадцать человек.
