– Ты прав, государь. Ты зришь не симурана, а всего лишь тумака: его матерью была самая обычная сука…
Торон с наслаждением взмахнул освобождёнными крыльями, чуть не сдув костерок, горевший перед шатром. Кое-кто из окружения кониса, в том числе даже Кайрагелл, невольно попятился прочь. Альпин остался стоять на месте, лишь чуть прищурился. Всё-таки он был настоящим воином и вождём, и кому какое дело, чьими танцами ему нравилось тешиться! Коренга понял, что поступил разумно, открыв ему правду.
Торон же уселся и, развернув одно крыло, в укоризну хозяину принялся выкусывать воображаемых блох.
– Вот как, – помолчав, проговорил Альпин. – Эй, позовите арранта! А вы, добрые странники, не откажите разделить ужин под кровом моего шатра. Моя стряпуха, конечно, не так красива, как благородная Алавзора, но, думаю, похлёбку состряпала не менее вкусную…
Пока бегали за аррантом, конис взял за руку госпожу Алавзору, и Коренга поневоле вновь вспомнил слышанное когда-то: будто бы мужчины вроде Альпина испытывали к женщинам непреодолимое отвращение, чуть ли не ужас. Вот и думай теперь, то ли люди по обыкновению болтали пустое, то ли конис слишком хорошо умел прятать всё не вязавшееся с его правдой вождя. Он смотрел на госпожу Алавзору, как любезный и ласковый брат. Он что-то сказал ей, слегка усмехаясь углом рта. Коренга не понял слов, произнесённых на совсем чужом для него языке, да и не дело вслушиваться в предназначенное не тебе, но усмешка кониса зацепила его. С таким видом человеку пересказывают направленную против него сплетню: «Я, конечно, не верю, но вот что про тебя бают…» Он почти не удивился, когда на лице Шатуна появилась почти та же усмешка, только более откровенная и презрительная. Шатун произнёс всего одно слово, как плюнул. А потом и в самом деле плюнул на землю.
Коренга встревожился и поискал глазами Эорию, но та и сама уже присела на корточки рядом с его тележкой.
– Слышишь, венн, а ведь это и нас сейчас коснётся, – тихо проговорила она. – Ты понял, о чём они говорят?
– Откуда мне…
– Конис сказал ей: я, мол, рад поведать тебе, что твой муж тоже увернулся от Змея. Я видел его слёзы, но теперь они будут осушены. Ганах рассказывал, как бурный поток, принёсшийся с гор, вырвал тебя из его объятий и унёс неизвестно куда… Ганах, стало быть, – это её муж.
– А Шатун ответил: «Враньё», – догадался Коренга.
Эория хотела ещё что-то добавить, но не добавила и поспешно выпрямилась. К ним шёл государь конис. Учтиво поклонившись Эории, он о чём-то спросил её по-нарлакски. Эория кивнула и ответила – судя по всему, нечто вроде «да, государь». Конис повернулся к Коренге и задал ему тот же вопрос. Молодой венн беспомощно оглянулся на Эорию, но Альпин успокаивающе поднял ладонь и снова обратился к сегванке. Тут Коренга смекнул, о чём его спрашивал государь.
Он хотел знать, разумеет ли Коренга нарлакскую речь. И вполне удовлетворился его непониманием, потому что собирался расспросить путников поврозь.
И Коренга уже не в первый раз подумал о том, что здешние бояре – или кто там у них сидел в Кругу – поставили над собой доброго вождя. Такого, который, видя неправду, не прячет её под спуд, подальше от людских глаз, а, наоборот, тащит на солнышко, точно сома из-под коряги. Да ещё и умеет сразу подобрать тот крючок, с которого она небось не сорвётся!
Конис беседовал с Эорией недолго. Вот он поблагодарил её и, подойдя к Коренге, присел на раскладное сиденьице, услужливо принесённое краснорожим Кайрагеллом.
Торон сейчас же завилял пушистым хвостом и отправился знакомиться. Коренга было спохватился остановить его, ибо знал многих записных храбрецов, которые сейчас шарахнулись бы прочь, – но слишком поздно. Конис уже протянул псу развёрнутую ладонь.
– Из каких ты краёв, друг мой? – спросил он на сольвеннском языке, которым, похоже, владел, точно коренной галирадец. «Ну конечно, – смекнул Коренга, – ещё бы ему не владеть, ведь он раньше жил в городе Кондаре, на самой, можно сказать, сольвеннской границе, от Галирада всего-то через Засечный кряж…» Конис между тем продолжал: – Как зовут тебя люди?
– Мы венны, государь, – ответствовал Коренга. – А род мой – дети Кокорины. Люди же зовут меня Коренгой, потому что я кривой и корявый.
Конис погладил Торона, осторожно коснулся его крыла, словно проверял, в самом ли деле оно настоящее и живое.
– Понял ли ты, Коренга, о чём здесь сейчас говорилось?
Коренга наполовину ждал, чтобы Альпин произнёс его имя на сольвеннский лад – «ка́ренга», но тот не погрешил.
– Понял, государь конис. О лыгашке[52] Ганахе, что жену бросил.
– О лживости моего человека оставь судить мне, – ровным голосом проговорил Альпин. – Поведай лучше, как нашли высокородную госпожу? Был ты при этом или мой брат вышел к вам уже с ней?
