Тытарь выбрался из кустов с меньшим эффектом и куда тише. Он как тень скользнул в сторону, что бы не перекрывать друг другу сектора обстрела и занял позицию для стрельбы с колена, контролируя подходы. Я сначала осмотрел автоматчика, и только убедившись, что он мертв, пошел к лежащим на земле людям. Раненый продолжал орать, пытаясь остановить руками кровотечение. На первый взгляд пуля прошла через мягкие ткани, лишь слегка зацепив ногу, но кровила изрядно. Подобрал с земли револьвер армейского образца с оставшимися тремя патронами в барабане, бегло его осмотрел. Оружие ухожено и принадлежать «визгливому» ни как не могло, даже если бы он его где-то подобрал. Весь внешний вид горе вояки свидетельствовал о том, что такой и за неделю довел бы наган до непотребного состояния. Что бы он раньше времени не истек кровью, я кинул ему индивидуальный пакет и знаком показал, что он может им воспользоваться.
– Товарищ командир, – раздался голос от ручья, – разрешите обратиться. Я не с ними.
Я посмотрел на бойца, даже лежа на берегу, продолжавшего держать в руках мокрое белье. Затем сделал знак рукой, что бы он встал и подошел к нам.
– Кто такой и почему оказался в такой компании? – Задал интересующий меня вопрос.
– Красноармеец Щукин. Послан командиром второго батальона капитаном Ермаковым как делегат связи. В двух километрах отсюда был остановлен красноармейцами третьей роты нашего батальона и под предлогом помощи раненному политруку, заманен в лес, побит и обезоружен. – Довольно толково доложил боец.
– Эти, – я указал на лежащих у меня под ногами.
– Да, они, – и видимо опасаясь, что я не поверю или не поинтересуюсь подробностями, торопливо продолжил, указывая на «гнусавого». – Это Игнатьев и Петров, которого вы застрелили, придумали к немцам уйти и мужиков подбили. А что бы им поверили, хотели политрука отдать. Я сам их разговор слышал, когда они ругались из-за того, что Игнатьев на шелковое белье позарился и добил раненого. Он сказал, что немцам и командирской книжки хватит, а на шелке вошь не держится и он давно такое хотел.
– Вот же твари, – подал голос Тытарь, – ну теперь им точно по трибуналу расстрел будет.
После его слов, от лежащих на земле послышался скулеж. Кто-то оплакивал свою загубленную жизнь, но мне их было, ни капельки не жаль. Сейчас они покорны и безопасны, но при других обстоятельствах могли нам запросто в спину выстрелить, просто так, из одного желания порыться в наших вещах.
– Все здесь, или кто-то в сторону не отошел? – Пока меня интересовали не детали, а исключение возможности удара нам в тыл от какого-нибудь недобитка.
– Да, все здесь. – Сказал Щукин, и продолжил, – политрука жалко, он у нас в институте профоргом был. С талонами на дополнительное питание тем, у кого родни не было, всегда помогал. Да и вообще хороший человек. А еще он Игнатьева поддерживал, смотрел, что бы не обижали.
– А, за что его обижать было, – поинтересовался я, пододвигая ногой последнему фляжку, до которой он безуспешно пытался дотянуться. Ногу он себе перевязал прямо поверх штанов и, как обычно при кровопотере, его мучила жажда.
– Мы все одним пополнением прибыли, – продолжил рассказ красноармеец, – вместе и на сборном пункте две недели провели. Вот все это время Игнатьев и рассказывал нам, какой он герой и как оккупантов будет через коленку перегибать. А во время первой же бомбежки обделался жидким, в прямом смысле. К нему сразу прозвище «Дристун» и приклеилось. Политрук за него заступался. Говорил, что с каждым такое могло случиться и по одному поступку судить о человеке не стоит: «Покажет еще себя красноармеец Игнатьев на поле брани. Покроет свое имя не увядающей славой». А оно вот как вышло. Убил человека за шелковое белье.
В это время «Дристун», уж очень подходило ему это прозвище, пьяно рыгнул и уставился на нас осоловевшими глазами. Это, что же, получается, я ему фляжку спирта подсунул, что ли? Пусть она и неполная была, но видимо ему хватило, что бы заглушить боль и забыть о чувстве самосохранения, так как его просто понесло словесным поносом.
– Да, че мне Ваш политрук, да я мента нашего участкового дома завалил, потому как задрал он меня своими придирками. А сам-то. Тоже мне праведник нашелся, мутил что-то с директором магазина, вечно таскал от него какие-то свертки. Ненавижу всех! А еще он племяша моего на зону определил ни за хрен собачий. А тот отличный парень был, помогал мне всегда. Ну да, пил так, а кто не пьет, раз жизнь такая собачья. Ну, жену иногда гонял – имеет полное право, за дело же, не просто так. Наверняка она с этим же участковым шуры-муры и крутила. Нет в жизни справедливости, вообще нет, пока ее родную в свои руки не возьмешь. Вот я и отомстил. Как повестку в военкомат получил, подловил его вечером и из дробовика дедовского голову то снес. Да и политрук все нудил: «Ты еще покажешь, как воевать нужно». А не нужна мне была его жалость!
– Ну и как легче стало. А то, что хорошего человека убил, совесть не мучает?
