Камень ответил ему.
Тогда он вытащил из-за пазухи верёвку, обвязал ею крюк и, как трубочист в трубу, начал спускаться в колодец.
Вода оказалась чуть тёплой, как сердце только что умершего!
И лишь когда луна, как жемчужная горлица, со вздохом выпорхнула из колодца, человек отыскал под водой кипарисовую шкатулку и спрятал её за пазуху. И все кости его пели, пока он поднимался наверх. Над городом висела Денница, словно капля крови.
Человек нёсся по тлеющим головешкам, пока не достиг старого кладбища.
Сердце бешено колотилось, а глаза горели, как полевые маки, когда он взял обеими руками своё сокровище и поднёс к лицу.
И увидел — череп.
Череп цвета старого пергамента, с двумя удивлёнными глазницами и умной, живой улыбкой, смотрел на него в кладбищенских развалинах и — молчал…
— Череп, как звать тебя?
И когда крепко стиснутые зубы не разомкнулись, чтобы ответить, человек не выдержал и швырнул череп оземь, как Моисей скрижали.
Но тотчас подумал, что череп похож на его отца.
И человек покрыл поцелуями живую улыбку, а его обжигающие слёзы хлынули в пустые глазницы. На душе стало легко и спокойно, как в родном доме, и тёплый напев заиграл в его жилах.
Но вдруг в спину толкнула какая-то дикая сила:
— Нет, это не отец, он выглядел иначе.
Человек снова взял череп в ладони и взвыл, как побитый пёс:
— Как-звать-те-бя?
И услышал в ответ своё имя.
И почувствовал, что голова, которую он носит на плечах уже столько лет, — не его.
Тогда он надел на голову череп и, придерживая его обеими руками, в бумажной одежде, которую он пошил себе из листов святых еврейских книг, — пустился по мёртвому городу встречать Освобождение.
После года темноты, выбравшись из канализации в освобождённый город, Бомка напоминал жителя Помпеи, которого лава облила расплавленными бриллиантами.
Его тонкие, прозрачные ноги, живые лапки дохлого паука, остановились в узком переулке — в чёрном гробу. И солнце налетело, как саранча.
Стены по обеим сторонам переулка — игрушки из детства.
Розовые, розовые в розовом мире.
Кто-то шевельнулся у него на плече. Он повернул голову — мышка.
— А, это ты, соскучилась по Бомке? Видно, в канализации не осталось никого, кто спел бы тебе песенку? Ну, мы и здесь будем добрыми друзьями. Ты только посмотри, какие розовые стены! Откуда этот розовый цвет?..
Бомка погладил её, серенькую, что забралась к нему на плечо. И вспомнил, как он когда-то так же ласкал свою Блимеле.
При звуке имени
— Бомка, — теребит его мышка, — а что дальше?
Его память — тропка среди колосьев. Их срезали — и тропки больше нет.
— Бомка, ты тоже мышь, как я. Освобождённый город — не для тебя. Как же твоя месть?
Ангел с крыльями в саже уносит прочь переулок — чёрный гроб.
Перед Бомкой, словно пересохшее речное русло с серебром снулых рыб на песке, открывается широченная улица. Ни одного живого дома. По улице маршируют с оркестром другие солдаты. Гремит медная музыка, будто громы и молнии расплясались на свадьбе.
Оркестр и солдаты скрылись с глаз, но звуки ещё висят в воздухе — столбы пыли от колотого угля.
Босые парни с давно не чищенными винтовочными обрезами в руках ведут среди этих столбов связанного человека.
— Что за счастливчик? — останавливает Бомка прохожего.
— Птица высокого полёта. Бывший городской палач. Вешать ведут.
— Палач, мой палач?
Бомка со всех ног бежит по мостовой и нагоняет «птицу высокого полёта».
Но один из тех, что ведут связанного, парень в овчинной папахе, с бледными веснушками, словно солнце светит ему в лицо сквозь сито, встаёт перед Бомкой, держа винтовку наперевес.
— Гражданин, куда?
— На палача взглянуть.
— Здесь — нельзя. В Бернардинском саду.
Память-живописец смешивает в Бомке краски. Смешивает их на палитре, как души. Макает в них длинную молнию и пишет, пишет.
…Мартовская ночь. В крестьянской хате, где скрываются они с Блимеле, бушует пожар. Кошки стонут дико и сладострастно. Схватив дочь в охапку, как кенгуру, Бомка прыгает с чердака в сугроб. Их проворные тени стремятся в другой мир. Этот другой мир — на том берегу реки. Но сегодня ночью царит сатана. Лёд на спокойной реке — лопается. Лопается от смеха. Как быки, почуявшие кровь, ревут льдины; а на них — Бомка и Блимеле. Каждый шаг отмерен и взвешен, как драгоценность. Вот одна льдина расплакалась, как ребёнок. Но — слава сатане! — перешли!
Их тень на берегу — кто заколдовал её? Тень с глазами пиявки, тень с фонарём!
Вишня — словно люстра, возле неё две виселицы. Тот, кого теперь ведут связанным, сначала вешает Блимеле. Как подснежник, трепещет она в праздничной синеве. И над нею — ласточки. Щебечущие ласточки.
Когда он вешает Бомку — верёвка обрывается, и из Бомкиного кармана выпадает бритва.
— Как это ты её спрятал? — спрашивает палач.
— Это мой секрет.
— Умеешь с ней обращаться?
— Да…
— Живи пока. Мне парикмахер нужен.
И вот он намыливает палачу морду и водит по ней бритвой.
Когда доходит до гусиной шеи, рука вздрагивает.
— Что, полоснуть хочется?
— Не отрицаю.
