— Раз ты уже знаешь секрет, почему я притворяюсь, открою секрет, почему я открылся: ты передо мной в долгу. Но твой долг куда больше, чем все монеты, которые я собрал. Ты должен стать моим наследником! У меня, космического человека, на этой крошечной планетке никого нет. Все мои близкие, в том числе и самые близкие, улетели в другие галактики. Единственный друг — совершенно иное создание. От одиночества я недавно попросил психиатра довести меня до шизофрении, до раздвоения личности. Думал, станет не так одиноко.
— И как, помогло?
— Да, теперь я одинок вдвойне.
— И
— Не поэтому. Я хочу, чтобы ты унаследовал мою мудрость, мои афоризмы. Я исписал семьдесят тысяч страниц.
— И что, например, мне с ними делать?
— Издать в семистах томах, переплетённых в кожу с золотым тиснением.
— До того как я возьму на себя это почётное бремя, хотелось бы удостоиться услышать несколько афоризмов.
— Вот один:
Мы прекрасно друг друга поняли,
Я и горилла.
«Сперва убери эту решётку, —
Сказала она, —
Тогда и поговорим».
Второй:
Один миг так же стар, как время.
Третий:
Ты слишком близко, чтобы мы могли сблизиться,
И слишком далеко, чтобы могли отдалиться друг от друга.
Четвёртый:
«Один из вас меня не предаст», —
Сказал Христос ученикам.
И этим одним стал он сам.
Пятый:
Слёзы — сверкающие слова глаз.
Шестой:
Мужчины созданы во множественном числе,
Женщины — в единственном.
Седьмой:
Глупый художник,
Ничего не требуй от дерева,
Которое растёт и цветёт
Реалистично.
Восьмой:
Я квартирант
В своём теле.
Слезами
Плач
Когда же платить станет нечем —
Хозяин вышвырнет
На холод и под дождь.
Девятый:
Слишком рано превратилось в слишком поздно.
Десятый:
Я не меньше, чем любой другой,
Только сам себя я меньше тут.
Для себя я маленький такой,
Что покамест даже зубки не растут.
С кошачьим проворством Гораций Аделькинд встал, снял с цепи подвешенную к потолку лампу и осветил тяжело нагруженные полки:
— Милый наследник! Вот они, мои сочинения. Поздравляю, теперь они принадлежат тебе. Моё прошлое — это моё будущее.
Еле слышный стук в дверь.
Его голос захрипел:
— Это мой единственный друг. Он всегда приходит в это время. Я уже намекнул, мой друг — совсем иное существо. Он червь! Старый, седой червь приносит мне свои мысли, а я их записываю. Поэт Словацкий говорит, что был секретарём ангела, а я, Гораций Аделькинд, секретарь червя. Хочешь, я вас познакомлю?
Я встал у него на пути:
— В другой раз. На сегодня хватит. Тут есть чёрный ход?
Гораций Аделькинд поднял лампу повыше и потянул меня за рукав:
— Есть, есть… И прими от меня подарок: мои синие очки. Сможешь прикинуться нищим и стать космическим человеком.
1978
Молодость — это дерево. И дерево молодости, светлая моя, сбрасывает летние одежды, чтобы опять молодо зашуметь, ещё моложе, чем год назад.
Престарелый мужчина рассечёнными губами прошептал эти слова очень молодой женщине, только что сбросившей с себя летний туман.
Вернее, мужчина, мудрец и дурак с терновым чубом, припорошенным известковой пылью, прошептал их не женщине, а лишь её улыбающейся руке, припав рассечёнными губами к её милостивым пальцам, чтобы заново пережить вкус своей молодости.
И тогда престарелый мужчина не только рассечёнными губами и заиндевелым ртом, но и засохшими корнями тернового чуба огненно-ясно ощутил сладостный вкус шершавой малины и запах смолы, струящийся из леса, где малина прячется под переплетёнными древесными ветвями.
И тогда он испытал редкое переживание: что там, где заканчивается его душа, начинается новая, а там, где заканчивается новая, — в нём агонизирует смерть.
Мгновением или полутора мгновениями позже, когда молодая женщина освободила улыбающуюся руку от его губ, та самая смерть перестала в нём агонизировать.
И престарелый мужчина, глядя через увеличительное стекло слезы, погрузился в тайны одного её пальца, того, что длиннее остальных, и снова прошептал рассечёнными губами:
— Дерево молодости дальше, чем твоя прошлогодняя тень. Тебе не суждено пригубить его райского вина. Могу поклясться: твоё истинное лицо — это влажное личико вот этого пальца. Его личико испещрено зарубками; и полукруг солнышка над горизонтом его ногтя уже никогда не поднимется выше, не засияет, чтобы согреть мои кости.
Ты волна, которая поглотила человека.
