На это он обычно не говорил ничего, а только начинал глазами ездить по предметам, запуская в себя самое страшное – спокойствие; даже школьники знали, что спокойствие если попадёт в человека в чистом виде, то тут беды не миновать: притаится и будет изнутри тормозить все события. С ним, кажется, такое и случилось, но это не сразу понятно стало, а ближе к Мерке. Мерка – это был такой главный этап в жизни каждого человека, когда его ставили в обстоятельства одного и смотрели, как он там выживет. Мерка у некоторых сразу засчитывалась автоматом, а некоторые вот примеривались долго, пока не научились в обстоятельства входить и стоять там намертво. Палопик тоже сначала встал, как положено, приготовился к обстоятельству любому, но тут конфуз произошёл: терпение лопнуло и свалило его с ног; так Палопик не выдержал Мерку.
Конечно, он и тут не сразу как-то понял, что теперь не является полноценным, но ему объясняли долго, доступно и по-разному, и вскоре он стал догадываться, что не умеет жить. Это стало совсем понятно, когда он однажды вбил себе в голову гвоздь, хотя обычно люди идею вбивают, но он решил попытать счастье с гвоздём и вбил его, надеясь, что тот под влиянием мыслей мутирует во что, например, в железную волю или в характер, но не вышло: гвоздь порвал сдерживающий нерв, и с тех пор Палопик стал безостановочно мечтать, так взахлёб мечтал, что как будто человек только и создан был для этого.
Всё бы ничего, только мечтающие неудачники, не прошедшие Мерку, лишались перспективы; он-то особо и не претендовал на неё никогда, но теперь вот официально распрощался. Встал на горе, и мы видим, как он думает, пытается думать, вместо того чтобы мечтать, но в голову лезут одни невозможности. Он представляет себя среди большого круга из орбит – это земля, он представляет себя на ней, как он ездит изо дня в день мимо луны и не падает, привязанный невидимыми шнурками к поверхности. И хоть он видит себя там, где он есть, но ему это кажется другим совсем, и Палопик снова блаженно поднимает лицо, раскрывает карманы и ему чудится, что в них сыпятся заветы. Потом он проверит – нет, пусто в карманах; удивится.
– Странно, тот тоже на горе стоял, но ему дали, а мне почему не дают? – так он спросит у пустоты, потому что с собой говорить разучился, а больше никому тут не скажешь.
Гора внизу, а впереди нет горы, там низкое всё. Палопик, как и гора, уже взрослый, у него большие руки и в подбородке живут волосы, он мужчина уже, но так и не освоился: мечтает всё время, и хуже не придумаешь ничего, чем мечтающий мужчина, оставшийся неудачником, вместо воли – гвоздь в голове. Да и гора – что это? Сюда несложно попасть – влез и никакие билеты не нужны и не нужен статус, забрался – и стой там, делай что хочешь, никто не прогонит. Палопик смотрит на эти розовые моря, картонные обрезки полей, смотрит на временность и не может понять, как же так вышло, что он не пригодился никак; будто была у него опция на жизнь, а он не воспользовался. И зачем его сюда внедрили, в мир? Родили, растили, а потом как будто его энергия вышла из игры, и энтропия зашкалила; нужен был толчок со стороны, а такие толчки только для везунчиков предусмотрены, он не попал в их число.
Но жизнь всё ещё шла, с этим нельзя было ошибиться. Жизнь шла, а он не понимал, куда она, и он размешивал ботинком камни и всё-таки не понимал, куда она.
– Но надо с собой что-то решать, – Палопик выдал.
Придумал такое и стал себя ощупывать, пытаясь выявить какие-то особенности свои, какие-то уникальные свойства, отличающие его от других предметов, тут находящихся. Сначала, конечно, сложно было определить различия
– Я тёплый!
Это было хорошо сказано, к тому же являлось чистой правдой: Палопик был тёплым по сравнению с деревом и прямо-таки горячим по сравнению с камнями.
– Кто-то же хочет использовать мою теплоту! – прошептал он.
– Может, в этом и есть мой смысл, смысл меня?! Да? – повторил он вопрос.
Потому что как убедиться в правильности догадки, если никто её, кроме тебя, не одобрил.
Он ещё раз попробовал:
– Да ведь?
Но тихо вокруг. Посвистывал ветер, блуждая между ветками скального дерева-крупномера, дерево скалилось, но в беседы не вступало: ни с ветром, ни с человеком. Тишина. Копилось электричество в воздухе, разбухали пары, но до грозы далеко было, чернь вся вдалеке маячила – пока придёт.
Всё молчало, но шевелилось, тихо, но двигалось, и только человек на горе не шевелился – стоял и думал, что вот он, палопиковый тупик, – его личный. И тут бы ему сигануть, но он выжидал чего-то, ответа извне.
– Не могу же я незачем быть? Что же это за мир, в котором люди незачем? Эй! – он кричал, даже не понимая, к кому обращается.
– Ярмарка, – ещё раз попробовал он себя проанализировать, но вышло как-то жалко, слово к нему не подходило вообще.
