Там, где растет синий полностью

Сэвен опустился на землю и постарался выкашлять из себя эти зёрна беспокойного бреда, они ещё не успели пустить свой ядовитый росток, но всё же стратег оказался в итоге совершенно ошеломлённым, обезнадёженным. На слабых ногах он вошёл обратно в комнату смысла, придвинул карандаш к стене и вычертил там фонарь, нарисовал фонарь поверх тех злобных линий, что он в прошлый раз оставил. Он смотрел на этот пузатый кривой фонарь и никуда не ехал, но экстренно успокаивал пульсирующий в голове комок из спекшейся памяти: добро – зло, рамки – свобода, ещё немного – и он бы окончательно перестал отличать одно от другого…

После встречи со злом ему виделось теперь совершенно отчётливо, что мир заболел, а люди не поняли и принялись поддерживать его жизнедеятельность в растворе соплей. И в итоге хронический туберкулёз: люди задыхаются, им нужна новая сказка, нужна срочно, пока мир не переписал свою историю в историю болезни…

Сэвен захлопнул насильно рукой рот, потому что вспомнил (как обожгло), скольких простых человеческих радостей он лишил себя на большой земле, делая такие выводы. Как он просыпался и думал, к примеру, о том, что есть утро: утро есть, потому что земля вращается, и в это время людям видно солнце. Нет ничего удивительного в том, что горизонт опускается, – он думал. Обычная схема, как и всё вокруг. Потом он ел, но не радовался вкусному омлету или гренкам, он видел в них углеводы, белки и жиры… Потом работал… И это обычная покупка-продажа вещей и людей… Он понял тогда, что мир ужаснейшим образом прост, и эти надстройки вроде случайности, удачи, любви – этого нет всего…

– Как же я заблуждался. Это и есть болезнь мира – кривая призма, через которую не видно ни красоты, ни духовности… И цветы – обычные растения, и любовь – химия, и судьба придумана епископами – нет! Как же я заблуждался…

Стратег спрятал карандаш в карман с заговорческим видом выигравшего в рулетку, улыбнулся, встал, подпрыгнул на правой и вышел из комнаты смысла. В эту ночь он спал как ребёнок.

Он долго приходил в себя после потрясений, связанных со злом, однако нельзя было отрицать, что эти видения пошли на пользу общему делу – ощущение близости разгадки уже витало в воздухе.

Тем не менее стратег решил не опережать события и немного отдохнуть от мааров, выбраться из самого себя и сбросить балласт мыслительного напряжения, очиститься. Для этих целей он целыми днями гулял по изрытой взглядами местности, высматривая за канителью старых форм новые образы инвенторской энергии, участвуя в чьих-то юбилейных моментах, наблюдая божественное шествие идей – парады внутри бронов, этих славных волшебников, которые так искренне и так усердно вычерчивали белого равнинного кентавра из гигантской пустынной зебры, на спине которой ехал мир.

Сэвен шёл не путём опустошения, но собирал звенья причинно-следственной цепи, протянутой от стратега к комнате, от брона к брону, от слова к действию. Иногда он чувствовал, как земля становится желейной у него под ногами, как будто он попал в большой шоколадный пирог-суфле, где вместо вишен наваждение, поначалу его это настораживало, но потом он просто смеялся над такими сравнениями, понимая, что его настигли с опозданием агонические судороги умирающей тоски по человеческой еде.

Он прогуливался, вынимая картинки из этого плотного шипованного пейзажа (деревья, как наждак), вытягивая из Паредем первичные компоненты мира, которых на большой земле было не найти уже (разве что Африка предоставляла ещё такие услуги). Он поднял глаза: в самом конце длинного облачного дефиле плёлся уставший духовой оркестр, который выбрасывал из инструментов родовое «ууууу», несущее память о происхождении жизни; оркестр делал своё дело и устало шёл дальше, а звук медленно спускался вниз, невесомый, и оседал на земле шумом труб, голосом пещер, пронзительным напевом молодого ветра.

Паредем была самодостаточна, начиналась и кончалась в себе самой. Она была творец и творение, замкнутый организм, дававший составным частям запас душевного здоровья и электрической энергии, производимой вызреванием целей. Каждое растение, каждый бугорок как нарождающийся знак, лапы адансония на пульсе жизни – глубокая связь составных частей, врождённая тотальность, но не как дефект – необходимое условие существования любого волшебства.