…Теперь понятно стало, что с какого угла не смотри, а люди есть конусообразные города. Внутри у них лембра. Это то, во что они складывают свою жизнь, в основе – точки статуса, а по ним наполнитель течёт и проистекает. Каждый человек – есть его же предок, человек не способен сам освободиться от судьбы, хотя судьба и лембра из одного корня растут, но люди на это обычно внимания не обращают, и многие связи им не видны.
Например, человек не приучен ждать катастрофы. Человек думает, что в любой момент сможет спрятаться, может встать за дерево, и тогда его не прибьёт ничем, и сможет он там простоять, сколько надо, и не назовёт это чудом, а скажет только: «Вот оно, древо жизни» – и будет уважать его как старшего. И что бы ни было: вода ли, солнце, град горизонтальный, полюсов сдвижение, – только за деревом этим и получится спрятаться, так люди задумали… Люди задумали и успокоились, никто не начнёт искать эти деревья заранее… Никто не будет искать до того, как упадёт первая градинка.
Деревья ещё не ищут, а связи уже полетели. Связи летели, и руки продолжали падать. Руки падали и падали, как будто плечи их держать не хотели уже или эпидемия тоски, но любой из людей
Конечно, давно открылись павильоны специальные, где можно было пиво пить трубочками, там везде торчали трубки из колб, и можно было любой напиток потянуть оттуда и потом глотать-глотать. Это очень нравилось людям – тянуть, и постепенно рты у них стали такие маленькие-скомканные, а говорили они – как на дуде играли – очень узкие звуки. Маленький Глоп сначала со стаканами ходил – стеклянными кругами выпуклыми открывал людям рты, а некоторых даже стыдил за узкоротость, но потом ему осточертело, и он тоже стал трубочками тянуть, сначала пиво только тянул, а потом и пюре яблочное, и лукат, и куки.
Капитальная перемена произошла с Глопом, когда он осязательно нашёл на голове волосы. То есть они и раньше были, но он их как-то не замечал, что ли, упускал из виду, а теперь вот нашёл и так этому обрадовался, что стал ходить по улицам и рассказывать людям, что у них есть волосы. И люди так искренне удивлялись, а потом очувствичивали кожу головы и восклицали, что там растёт что-то. Глоп было подумал, что выискал, наконец, своё призвание, что теперь до конца жизни будет вот так к людям подходить и про волосы им, но тут такая оказия случилась. Как-то он рассказывал одному, что у него на голове, и в тот самый момент, тогда прямо, ему это осточертело, и он уже не мог больше про волосы говорить – как оборвалось.
Но обрывать начали чуть позже, стали обрывать на полу фразе, и всё так это смешно показалось, и люди так полюбили обрывать, что Глоп тоже не удержался и пообрывал: фразы новые получались ироническими очень, а это же так весело – иронические фразы создавать, это очень развлекает хорошо, особенно когда руки опущены и нельзя обрывать что-то ещё по примеру предков (
И Глоп словарь даже хотел составить – словарь правильных обрываний, но потом снова что-то у него такое приключилось с привычкой – сработала, и он понял, что сейчас вот-вот осточертеет, поэтому перестал обрывать и подумал, что больше никогда ни во что такое не встрянет. Так он подумал бы, но тут откуда-то партию новых дел привезли, и Глоп в них как-то машинально так встрял, и это его заинтересовало очень – встряние, к тому же все остальные были тоже встряты в дела, и это было очень весело, когда все что-то одно делали.
Так появлялась история, в которую все входили; конечно, они и представить себе не могли, что куда-то входят, но всё же входили, вот так прямо и входили: с опущенными руками, с ртами скомканными, оборванные на полу фразе, встрявшие во всё. И Глоп тоже входил, хотя он чаще всё сидел или спал, но даже тогда входил, и если бы он узнал, что входит, то, конечно бы, загордился этим, потому что как же это здорово – входить. И это единственное, что никогда не может осточертеть, – вхождение, особенно если не знаешь, что входишь.
