Глоп рад был не поймать эти мысли в своей голове – он уже давно начал не выходить из положенных рамок, поэтому думать о том, чтобы не выходя ещё и войти, ему бы не удалось точно. Посему он просто не выходил и не думал и в этом состоянии преуспешно жил, пока в один момент ему не осточертело и это
…Сэвен открыл глаза и увидел, как вокруг броны, изумлённые, вытирают мокрые головы. Он впервые провёл такой эксперимент – перетащил фабрику истории в комнату смысла, и теперь они вместе с историками гипертрофировали мысли по сюжету. Это вышло всё: катуши с историей были переполнены, нити смысловые напряжены, и теперь Сэвен мог выявлять связи между тем и тем, просматривая маары подробно не из себя, но со стороны.
На сегодня они закончили, Сэвен проводил историков и сам тоже решил тут не задерживаться, расшифровывание на потом отложить: желалось домашнего корневина и немного поспать перед следующим просмотром. Придя домой, он встретил там любимого своего БомБома, хотел ему улыбнуться, но на том лица не было.
– Что случилось?
Хамернап ничего не сказал, а вместо этого протянул раскрытую ладонь. На ней лежала обычная щепка.
– Что это? – спросил Сэвен.
– Картонная босния, – сказал смущённо хамернап.
– Что?
– Босния… картонная.
– Но это не может быть босния! – раздражённо отрезал стратег.
– Вот именно.
БомБом сел около самой ближней печки, положил рядом свою боснию, потом закрыл голову руками и так зарыдал, что даже лицо проступило.
– Никто не понимает. Но буквы… что-то случилось.
– Что-то с буквами?
– Да, буквы. И слова тоже…
– Кажется, я начинаю понимать, – прошептал Сэвен, потрепал хамернапа за плечо сочувственно и двинулся в сторону открытого леса.
Если все остальные существа произошли от шороха, который влетает в неожиданно распахнутую форточку, то это, кажется, появилось само по себе или вылезло из тряпочки, в которую молчат, или произросло на пустом месте, где никто не спотыкался. В общем, оно взялось откуда-то, отряхнулось и полетело искать свои уютные щёлки. Благо, таковых в местности Мимида, что на правой стороне Корсетного города, было навалом и даже с горочкой. Проникая в первую скважину, оно основательно нахохлилось, распушилось и в таком виде полезло в прорезь под лохматыми ресницами.
Девочка зажмурила глаза, чихнула и больше никак не отреагировала. Однако через несколько шагов ей захотелось обернуться и обратить внимание на пучеголового мальчика Фонарданта, что вечно забывал где-то лампочки и в итоге вворачивал словечки, отчего местность в его районе выглядела особенно концептуально. Мальчик показался девочке на редкость особенным и, не раздумывая, она прыгнула на него, потому что он был картонкой, а она была куском пирога
Совершив первую гадость, наш маленький приятель, сам по себе родившийся, выскочил из новоиспечённого пирога и полетел искать следующую щёлку, более хитрую, что ли. Через несколько неудачных проникновений она всё же нашлась: это было ухо чудаковатого Беззубца из вида лопарей, который совершенно не умел грымкать, когда все в его окружении грымкали превосходно. Чтобы не расстраиваться, он закрывал уши закрывашками, и жить становилось немного проще. Разлетевшись, наше непонятно что прыгнуло чудаковатому прямо в плешь и проело её без сожаления. Скорчившись от удивления, Беззубец так и остался в этом состоянии сморщенном, закрывашки в какой-то момент выпали из ушей, и всю жизнь ему пришлось слушать, как все вокруг грымкают. А сделать он ничего не мог, так он терпел, терпел и постепенно до того дотерпелся, что стал обывателем, и только тогда ему окончательно расхотелось грымкать…
– Что это ещё за бред? – воскликнул каплан.
– Ничего и не бред, это пел с о, я его поймал.
– Чашкой?
В этом не было никакого обмана: Михан держал в руках чашку с пелсо, и так бы никто не понял, что там пелсо, если бы он не твердил на каждом шагу: «Осторожнее, в чашке пелсо, в чашке пелсо!» И это многих интриговало очень, это же непросто тоже – засунуть пелсо в чашку.
– Вот так-так! – высказался каплан, перенимая сосуд. – Это ты как такое умудрился совершить?
