— Я не стану вас стеснять, Эцуко, называя конкретную сумму. Это, конечно, целиком на ваше усмотрение. Приму с благодарностью все, что вы сочтете уместным предложить. Долг, разумеется, будет возвращен своевременно, заверяю вас.
— Конечно, — тихо сказала я. — Нисколько в этом не сомневаюсь.
Сатико, продолжая улыбаться, не сводила с меня глаз. Я извинилась и вышла из комнаты.
В окна спальни вливалось солнце, высвечивая в воздухе пылинки. Я опустилась на колени у выдвижных ящиков в низу нашего серванта. Вытащила из нижнего ящика разную мелочь — фотоальбомы, поздравительные открытки, папку с акварелями, нарисованными моей матерью, и аккуратно разложила их на полу вокруг себя. На дне ящика лежала подарочная коробка, покрытая черным лаком. Приподняв крышку, вынула несколько писем, которые там берегла — неизвестных мужу, — и две-три фотографии, а из-под них конверт, где хранились мои деньги. Бережно вернула все на место и задвинула ящик. Уходя, открыла гардероб, выбрала шелковый шарфик подходящей к случаю скромной расцветки и обернула им конверт.
Когда я вернулась в гостиную, Сатико наливала себе в чашку чай. Она не подняла на меня глаз и продолжала наполнять чашку, даже не взглянув на сверток, который я положила на пол возле ее подушки. И только опуская чашку, глянула искоса на принесенный мной сверток.
— Вы, Эцуко, кажется, чего-то недопонимаете, — проговорила она. — Знаете, я нисколько не стыжусь любых своих поступков и они меня не смущают. Вы без всякого стеснения можете спрашивать меня о чем угодно.
— Да, конечно.
— К примеру, Эцуко, почему вы никогда не спросите меня о «моем друге», как вы упорно его называете? Смущаться здесь, собственно, совершенно не из-за чего. Ну вот, Эцуко, вы уже начинаете краснеть.
— Уверяю вас, я вовсе не смущаюсь. В сущности…
— Нет, смущаетесь, Эцуко, я же вижу, — Сатико засмеялась и хлопнула в ладоши. — Но почему вы не можете понять, что мне нечего скрывать, нечего стыдиться? Почему вы так вспыхнули? Только потому, что я заговорила о Фрэнке?
— Но я вовсе не смущена. И уверяю вас, что у меня и в мыслях не было…
— Почему вы никогда меня о нем не спрашиваете, Эцуко? Наверняка есть множество вопросов, которые вам хотелось бы задать. Тогда почему вы их не задаете? Так или иначе, все соседи заинтересованы — и вы, Эцуко, наверняка тоже. Пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте о чем угодно.
— Но, право же, я…
— Смелее, Эцуко, я настаиваю. Спросите меня о нем. Я очень этого хочу. Спросите меня о нем, Эцуко.
— Что ж, хорошо.
— Хорошо? Так давайте же, Эцуко, спрашивайте.
— Хорошо. Как он выглядит, ваш друг?
— Как он выглядит? — Сатико снова рассмеялась. — И это все, что вы хотите знать? Ну, он высокий, как большинство этих иностранцев, волосы у него начинают слегка редеть. Он не стар, как вы понимаете. Иностранцы скорее лысеют — вы это знали, Эцуко? А теперь спросите меня о нем еще что-нибудь. Наверняка есть и другое, что вы хотели бы узнать.
— Э-э, честно говоря…
— Давайте, Эцуко, спрашивайте. Я хочу, чтобы вы меня спросили.
— Но, по правде, я ничего не хочу…
— Нет, что-то наверняка есть, почему вы не хотите спросить? Спросите меня о нем, Эцуко, спросите.
— Собственно говоря, есть один вопрос, который я хотела бы задать.
Сатико, как мне показалось, вдруг напряглась. Руки она держала сложенными перед собой, а теперь опустила на колени.
— Интересно, — сказала я, — говорит ли он хоть немного по-японски.
Ответила Сатико не сразу. Помолчала, потом улыбнулась, и ее скованность как будто исчезла. Она поднесла чашку к губам и сделала несколько глотков. А когда заговорила, голос ее звучал чуть ли не мечтательно.
— У иностранцев с нашим языком большие трудности. — Сатико улыбнулась сама себе. — Японский Фрэнка ужасен, поэтому мы беседуем по-английски. А вы знаете английский, Эцуко? Совсем нет? Мой отец, знаете ли, хорошо говорил по-английски. У него были связи в Европе, и он всегда поощрял меня, чтобы я изучала этот язык. Но потом, выйдя замуж, я, конечно, его забросила. Муж запретил. Выкинул все мои английские книжки. Но язык я не забыла. И восстановила его, познакомившись в Токио с иностранцами.
Мы немного помолчали, потом Сатико устало вздохнула:
— Думаю, мне пора домой.
Она подобрала сверток и, не глядя, сунула его в сумочку.
— Хотите еще чаю? — спросила я.
Сатико пожала плечами:
— Разве что чуточку.
Я снова наполнила чашки. Глядя на меня, Сатико проговорила:
— Если это вам неудобно — я имею в виду вечер, — то и не стоит. Марико теперь вполне способна оставаться одна.
— Нисколько не затруднит. Я уверена, муж возражать не будет.
— Вы очень добры, Эцуко, — вяло отозвалась Сатико. Потом добавила: — Наверное, я должна вас предупредить. У моей дочери в эти дни очень капризное настроение.
— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Мне нужно привыкать к детям, у которых может быть любое настроение.
Сатико продолжала медленно пить чай. Похоже, возвращаться домой она не спешила. Отставив чашку, она принялась изучать тыльную сторону ладоней.
