— Знаю, это было ужасно — то, что случилось здесь, в Нагасаки, — проговорила она наконец. — Но в Токио тоже было плохо. Неделя проходила за неделей, и было все так же плохо. Под конец мы все жили в тоннелях и заброшенных зданиях — всюду были одни только развалины. Всякий, кто жил в Токио, много неприятного навидался. И Марико тоже. — Она по-прежнему разглядывала свои руки.
— Да, — сказала я. — Время, наверное, было очень трудное.
— Эта женщина. Женщина, о которой, как вы слышали, говорила Марико. Это то, что Марико видела в Токио. Она видела в Токио и другое, страшное, но всегда помнила эту женщину. — Она перевернула руки и всмотрелась в ладони поочередно, словно желая их сравнить.
— А эта женщина — она погибла при воздушном налете?
— Покончила с собой. Говорят, перерезала себе горло. Я ее совсем не знала. Видите ли, однажды утром Марико от меня убежала. Не могу вспомнить почему — наверное, чем-то была расстроена. Так или иначе, она убежала на улицу, а я кинулась ее догонять. Час был ранний, никого вокруг не было видно. Марико бежала по переулку, я за ней. В конце переулка был канал, и возле него на коленях стояла женщина, держа руки по локти в воде. Молодая женщина, очень худая. Я сразу, как только ее увидела, поняла — что-то неладно. И знаете, Эцуко, она обернулась и улыбнулась Марико. Я поняла: с ней что-то неладно, и Марико, наверное, тоже поняла, потому что она застыла на месте. Сначала я подумала, что женщина слепая — такое у нее на лице было выражение, будто глаза ее ничего не видели. И вот, она вынула руки из канала и показала нам то, что держала под водой. Это был младенец. Я схватила Марико, и мы бросились из переулка.
Я молча ждала продолжения рассказа. Сатико налила себе еще чаю из чайника.
— Как я уже сказала, женщина, по слухам, покончила с собой. Спустя несколько дней.
— Сколько лет тогда было Марико?
— Пять, почти шесть. Она много чего видела в Токио. Но всегда вспоминает эту женщину.
— Она все видела? Видела младенца?
— Да. Собственно, я долгое время думала — она не поняла того, что видела. Позже она об этом не заговаривала. Даже, кажется, не особенно тогда была расстроена. А начала об этом говорить примерно месяц спустя. Мы спали тогда в одной старой постройке. Я проснулась ночью и увидела, что Марико сидит и смотрит на дверь. Двери, правда, не было — просто дверной проем, а Марико сидит и на него смотрит. Я сильно встревожилась. Знаете, там любой мог войти в здание без всякой помехи. Я спросила Марико, в чем дело, а она сказала, что там стояла женщина и наблюдала за нами. Я спросила, что за женщина, и Марико ответила, что та самая, которую мы видели тем утром. Наблюдала за нами из дверного проема. Я встала и осмотрелась по сторонам, но нигде никого не было видно. Возможно, конечно, что какая-то женщина там и стояла. Там любой мог войти в здание без всякой помехи.
— Понимаю. И Марико по ошибке приняла ее за женщину, которую вы видели раньше.
— Полагаю, так и произошло. Во всяком случае, с тех пор все это и началось — Марико заклинило на этой женщине. Я думала, она это перерастет, но недавно все опять возобновилось. Если она заговорит об этом сегодня вечером, пожалуйста, не обращайте никакого внимания.
— Да, я понимаю.
— Знаете, как это бывает с детьми. Они что-то вообразят себе, а потом сами перестают понимать, где выдумка, где правда.
— Да, по-моему, ничего необычного тут нет.
— Видите ли, Эцуко, когда Марико родилась, дела обстояли очень сложно.
— Да, наверное. Мне очень повезло, я знаю.
— Дела обстояли очень сложно. Наверное, было глупостью выходить замуж в то время. Все видели, что надвигается война. Однако же, Эцуко, никто ведь в те дни толком не понимал, что такое война на самом деле. После замужества я попала в высокоуважаемую семью. Никогда и не предполагала, что война способна принести такие перемены.
Сатико поставила чашку и провела рукой по волосам.
— Что до сегодняшнего вечера, Эцуко, — она мельком улыбнулась, — моя дочь вполне способна сама себя развлечь. Поэтому, пожалуйста, не очень-то из-за нее волнуйтесь.
Лицо миссис Фудзивара, когда она говорила о сыне, часто выражало усталость.
— Он стареет. Выбирать ему скоро придется только из старых дев.
Мы сидели во дворике закусочной. За несколькими столиками обедали служащие.
— Бедный Кадзуо-сан, — со смехом проговорила я. — Но я понимаю, каково ему. Грустная история с мисс Митико. Они ведь долгое время были обручены, да?
— Три года. Никогда не видела смысла в этих затяжных помолвках. Да, Митико была славная девушка. Уверена, она первая бы меня поддержала насчет Кадзуо — разве можно вот так ее оплакивать? Ей бы хотелось, чтобы он продолжал жить своей жизнью.
— Должно быть, трудно ему сейчас приходится. Так долго строить планы — и вот чем все кончилось.
— Теперь все в прошлом, — сказала миссис Фудзивара. — Всем нам приходится с чем-то расставаться. Помнится, вы, Эцуко, тоже были когда-то убиты горем. Но сумели продержаться.
— Но мне посчастливилось. Огата-сан был очень ко мне добр. Не знаю, что бы со мной иначе сталось.
