— Зачем об этом думать, — пожал плечами отец Михаил.
— Это вам незачем, вас мои солдаты не тронут, а меня ваши так называемые партизаны зверски убьют, — напомнил пленник.
— Сами виноваты, — отрезал священник.
— В чем?! — вскрикнул генерал. — Я санитарный врач, приехал с медицинской инспекцией в этот лагерь. У меня из военных принадлежностей только мундир. А все остальное, даже, простите, нижнее белье — светское. Я Генрих Ланц. У меня клиника под Гамбургом. Меня вся Европа знает как врача!
— Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом твоим ниспославый, того благий, не отыми от нас, но обнови нас, молящих ти ся! — священнодействовал над престолом отец Илия.
Алексей перекрестился и опустился на колени, следуя какому-то внутреннему чувству. Когда он на секунду поднял глаза на служащего священника, ему явственно привиделось, что у того за спиной стоит еще кто-то в ослепительно белых одеждах, от которых исходил свет. Не решившись любопытствовать дальше, мальчик снова опустил голову.
— Вы же священник, а я, между прочим, тоже посещал кирху, — убеждал отца генерал. — Меня ждет семья, дети. В своей бессмысленной злобе ваши люди лишат меня жизни. А за что?! Я оружие в руки брал дважды в своей жизни! Помилосердствуйте!
— Не знаю, не знаю, — схватился за голову отец Михаил. — Я ничего не могу сделать!
— Вы можете невинному человеку спасти жизнь! — почти закричал пленник. — Я боюсь умирать! Мне страшно!
— Ну-с, значит, вы служитель церкви? — заинтересованно разглядывал отца Виталия уже лысеющий офицер «СС».
— Так точно, герр офицер, — кивнул тот, сидя перед немцем за столом.
— Вот попробуйте, — налил в кружку перед отцом Виталием из бутылки офицер. — Между прочим, урожай тридцать седьмого года!
— На запах интересно, — заметил священник, понюхав налитое, и отпил глоток. — Очень интересно.
— Если вы святой отец, значит, вам нельзя брать в руки оружие? — продолжил расспросы эсэсовец.
— Нельзя, — кивнул отец Виталий.
— Но вы брали и убивали?
— Убивал, но исключительно фашистов.
— Что скажет на это ваше начальство?
— Запретит мне служение.
— Навсегда?
— Может, и навсегда.
— А может, и нет?
— Может, и нет, но придется принять епитимию — наказание.
— В чем же оно заключается?
— Труд, молитва.
— И все?
— Наверное, все.
— Нет, лучше вина я не пробовал за всю свою жизнь, — опорожнил свой стакан офицер. — Впрочем, один раз, в одной парижской забегаловке, я наткнулся на неплохое «бордо». А вообще-то, в каком случае священник не может служить?
— Есть, — пожал плечами отец Виталий, — отлучение, членовредительство, если отнять руку, предположим.
— Тогда?..
— Тогда я не смогу благословлять.
— Это правая рука? — уточнил эсэсовец. — Как рисуют на ваших иконах?
— Правая, — согласился священник.
— Интересно, — поцокал языком офицер и попросил: — Дайте мне посмотреть вашу правую руку, я вам скажу, что вам еще придется пережить в будущем. Меня научила одна цыганка в Румынии.
Не дожидаясь ответа отца Виталия, немец перегнулся через стол, взял правую руку его и заглянул в ладонь.
— Православные не верят в гадание, — сказал священник.
— А напрасно, вот я, например, могу с уверенностью сказать вам, что благословлять вам больше не придется. — После этих слов он схватил со стола армейский тесак и отрубил священнику правую кисть.
— Поверьте, я только освобождаю вас от ненужных духовных переживаний, — не обращая внимания на глухой стон священника и потоки крови, залившие стол, продолжил свои разглагольствования офицер. — Священник не может быть убийцей, а все ваши наказания — сплошной формализм, и вы это знаете. Теперь вы свободный человек, внутренне свободный, разумеется. — Он повернулся в сторону входа в палатку и крикнул: — Франц, принеси спирт и веревку.
Мы же обещали вас вернуть живым, — бросил он через плечо отцу Виталию.
— Исключительно признателен за подобную заботу, хотя вы уже и так много сделали для меня, — нашел в себе силы ответить священник.
— А вы знаете, теперь я верю, что Отто принял вашу веру, что-то в ней все-таки есть, — задумчиво заявил офицер.
— Обещайте мне никогда больше не брать в руки оружие, — требовал отец Михаил, освобождая от пут генерала.
— Клянусь вам, клянусь! — пылко подтверждал тот. Когда же последняя веревка спала с рук пленника, священник показал на боковую дверь в мастерской:
— Бегите туда. Спрячетесь в орешнике, а ночью пойдете к своим.
— Именно так я и собираюсь поступить, — вкрадчиво заявил генерал, подбирая с верстака оставленный Зиминым пистолет. — Но сначала, для полного порядка… — И он направил оружие на отца Михаила.
— У меня же тоже дети! — устало напомнил ему тот, явно не рассчитывая на милость.
— Да, но у вас русские дети, — хмыкнул генерал.
— Можно было предположить, — опустил голову священник, потом все-таки поднял глаза на бывшего пленника. — Но как православный священник я обязан простить вам свою смерть и благословить.
