Но мне не кажется это всё убедительным. Я смотрю на бабушку Химу и мне хочется плакать. Смотрю на её заскорузлые черевики на ногах-палочках… Я не знаю, из чего их делают, эти черевики – из железа, или из железного дерева, но это не обувь – это издевательство над человеком!
Они живут здесь, ничего почти не зная о внешнем мире. Телевизора нет, радио не у всех, электричество до этого края села так и не дотянули… Чуть стемнело, – живность быстро загоняется в сарай и – спать, потому что ТЕМНО! На улице тоже ни одного фонаря. Полный МРАК! Только звёзды в холодной вышине…
Приехали мы с бабушкой как-то раз поздним автобусом, шли к хате бабушки Моти почти на ощупь через всё тёмное-претёмное село, через тёмное кладбище (Брррр!…), тёмные овраги… Пришли. Тётя Зоя всплеснула руками от неожиданности. Стала зажигать масляный фитиль в плошке с каким-то жиром. Никогда этого не забуду. Романтично, конечно, но – с другой стороны – жутко! Вторая половина ХХ века, человек в космос полетел! а тут (в этой же самой стране! а не где-то в глухой Африке!) моя тётя скручивает из какой-то грязной тряпочки фитиль, обмакивает его в растопленный свиной жир, и он начинает слабо, немощно коптить… а по стенам гуляют как будто тени из прошлого… Бабушка говорит: «Почти так же сидели мы, когда я девочкой была, зимними вечерами при лучине, пели песни, вязали себе чулки и рассказывали сказки…» Бабушка ностальгирует, а мне жутко: столько лет прошло – а всё те же лучины! Те же фитильки! Столько жизней загублено во имя светлого будущего – а где оно, это СВЕТЛОЕ будущее?… Сплошной МРАК!!! ТЬМА!!! Столько жертв принесено – а во имя чего?! Ничего не изменилось…
Хотя нет, изменилось! Теперь в этих тёмных хатах никто не поёт песен и не рассказывает сказки…
Всякий раз, когда я возвращаюсь из Васильевки, у меня затяжная тоска.
Настоящая депрессия. Я пишу мрачные стихи. Отчаянно спорю с мамой, с Фёдором, с бабушкой, доказывая бессмысленность всей жизни, всех трудов и вообще ВСЕГО!
– Ты слишком мрачно смотришь на жизнь, это нехорошо, – говорит обеспокоено мама.
– А что в ней светлого, в этой жизни?… – говорю я.
– Ты не имеешь права так говорить! Мала ещё судить жизнь! – строго говорит бабушка.
– Опять критиканством занимаешься? – ворчит Фёдор. – Критиковать, знаешь ли, каждый может – это не трудно. А ты потрудись сначала, как мы трудимся всю жизнь!
(Тут он опять напоминает мне о том, что с детских лет пас коров).
Говорить с ними СОВЕРШЕННО БЕСПОЛЕЗНО!!! Хочется или заткнуть плотно уши, или громко закричать: «ААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!»
– Ну, да, деревенская жизнь отличается от городской, – говорит Фёдор. – Мои родители тоже очень трудно живут.
– А ЗА ЧТО они так живут?
– Что значит «за что»? Не «за что», а «для чего»! Для того, чтобы ты и твоё поколение могло жить, не зная забот – учиться и получать образование.
Вот он всегда так. Всё может так перевернуть, что утрачивается весь смысл разговора. У меня такое подозрение, что Фёдор просто БОИТСЯ. БОИТСЯ ДОДУМАТЬ какие-то вещи ДО КОНЦА. И умышленно увиливает на боковую дорожку. И бабушка БОИТСЯ. И мама. Им страшно оказаться лицом к лицу с очевидностью: что ВСЕ ЖЕРТВЫ БЫЛИ НАПРАСНЫ…
И всё же Васильевку, несмотря на горечь и боль, которые я здесь испытываю, я очень люблю. Люблю белые хатки и розовые мальвы, люблю гигантскую клумбу петуний по дороге к реке (каждый год кто-то сажает это море петуний, и они так сладко пахнут!… и осы жужжат в таком упоительном, знойном танце!…) Люблю Самару и кукушку в лесу, люблю вечерние разговоры на крыльце и старую одичавшую грушу в глубине сада, на меже с чужим садом, здесь, на её старых, кряжистых ветвях, хорошо сидеть в послеполуденном зное, спрятавшись от него в густой зелени, с книгой в руках…
Люблю вечером ходить за село встречать нашу корову Марту и идти с ней «до хаты», хотя она сама знает дорогу, может прийти без посторонней помощи, как каждая корова в селе, но это уже традиция – вечером встречать кормилицу и не вести её, а идти за ней, тихонько бредущей к дому, с переполненным выменем… Марта изредка говорит своё задумчивое «Ммуууу…» У неё такие умные глаза, и почему-то печальные, ей, видимо, тоже нелегко живётся. А может, корова от природы печальное животное. Вот барашек или козлёнок могут быть весёлыми, озорными, а корова – никогда. Потом в тёмном сарае тётя Зоя, подставив под вымя ведро, будет её доить, и звон молочной струи, ударяющей о дно ведра, будет отчётливо слышен во дворе, в вечерней тишине, сплетаясь со звоном цикад… Такая вечерняя хвала жизни…
А потом высыпятся золотые звёзды на тёмно-синий бархат… и выкатится полная и рыжая, как спелый абрикос, луна… лунище!… И так захочется запомнить это навсегда. И вернуться далеко-далеко – к своим истокам, и ощутить почти невозможный покой…
