Все же знали, что у Жени не очень хорошо идут дела с зависимостями. Было загадкой, почему всех это так мало занимало. Наш старший пожал плечами и объяснил, что ничего не может поделать, что он не знает Жениного номера. А всех остальных взять и прозвонить тоже совсем не поле перейти. «Мы должны дружить с ними, Ксюш, – говорил он мне, – дружить, а не чинить им жизни». Я ещё раз задумалась о том, что мы тогда вообще тут делаем, но постеснялась уточнить. Мне всё время казалось тогда, что другие ребята тут опытнее меня и что все они знают и понимают что-то такое, чего я пока не понимаю и не вижу, потому что меня ещё недостаточно помотало. Хоть убей, я не могла осознать, чем занята община и зачем она нужна. Я видела выхлоп только с работы отдельных волонтёров, которая у них происходила от НКО отдельно: там что-то решалось с жильём, с документами, с рехабом, с финансированием. Постепенно я тоже начала работать отдельно: сначала ещё пыталась делиться своими успехами и косяками и советоваться, но меня сильно шпыняли за самодеятельность. Помню, как один раз отвели за ширму и поговорили со мной о том, что бывает между мужчинами и женщинами, если они очень много общаются тет-а-тет. Я попыталась уточнить, стоит ли мне переживать, если речь идёт не столько о мужчинах и женщинах, сколько о бомжах и социальных работниках, и мне сказали, что переживать, чтобы не получилось не по-христиански, нужно почаще и не только об этом. В общем, я перестала рассказывать коллегам о том, чем я занимаюсь. Я осталась одна среди вопросов, в которых была некомпетентна.
Ну, как у меня с богом, это сложно сказать. Все началось с детства. У моих родителей была эта, их мать – бабушка. Вот она сильно в бога верила. Они меня когда усыновили, сразу крестили. Не помню этого, мелкий был. Помню только второе крещение, в Суздале. Боялся подойти к купели. Когда меня батюшка начал водой этой освящать, я очень хотел убежать. Но я стоял в трусах одних, так далеко не убежишь, знаешь ли.
Я его раньше очень любил, песни ему сочинял. Лежал в больнице с чем-то и напевал. Я до сих пор не знаю, как это – любить бога. Не могу объяснить. Я же больше воспринимаю на слух, на зрение. Когда слушаешь, как поют – баптисты там, католики тоже, – вот через это я проникаю, как бы обновляюсь и чувствую, что такое любовь. Ощущаю присутствие, что он есть, что он здесь. Начинаю плакать, разговаривать с ним. Хотя вроде и нет никого, и ты сам с собой разговариваешь – как будто в натуре ебанутый. Была у меня одна знакомая, звать её Анна Широченко. Она приезжала к нам в зону со своими романсами, пела про бога. Вот как раз так пела, как я сейчас рассказал. Мы с ней дружили очень одно время, как мать с сыном; я подарочки передавал её дочкам, они радовались, спрашивали, как там дядя Женя.
Меня часто бог бережёт. Я когда в тюрьме повесился, меня же из петли мусора вынули уже мёртвого, откачали там, все дела. Когда я вены перерезал, то же самое. Как-то уже здесь, в Москве, чуть не зарезали в подъезде: когда уже вот почти, какой-то мужик вышел и нас всех разогнал. Недавно вон я из окна выпал, со второго этажа: выпал на лицо, и ничего, только нос сломал.
Был ещё случай, когда я больше недели лежал в коме. А мне там казалось, что это было вечно. Я просто падал вниз, бесконечно, в темноте. Падал и плакал, и звал бога. Обещал, что посвящу ему всю жизнь. Вот он меня и вернул, видимо.
Один раз, когда я на зоне надышался, ко мне прилетели два голубя и принесли венок. Так с мучениками бывает. Я думаю, бог меня любит, но что такое любовь бога, я не знаю, хотя есть у меня такое чувство, что когда-то давно, когда я еще маленьким был, – знал.
А так я даже жил в детстве в монастыре. Ну как, сначала я жил с цыганами, только потом с монахами. Сбежал я как-то в очередной раз – ну что с меня возьмёшь, такой вот я бегунок, – и собирал денежку в городе. И возле часовни там стояла цыганка, попрошайничала вместе с ребёнком. Молдавская цыганка. Мы с ней познакомились, я ей рассказал всё, как оно есть. И она предложила пойти к ней домой. Ночевать было негде, и я пошёл. Мы к ней приехали, а там цыганский табор. И она, оказалось, завтра уезжает в Питер, к родным. И барон ихний, или как его – предложил с ней поехать. Объяснил, что там надо будет попрошайничать на инвалидной коляске, все дела. Ну и вечером мы сели на «Икарус» и поехали. Я там познакомился с семьёй. У них семья большая, кормились хорошо. Сын там ещё такой, очень похожий на меня. Ну или я на него. Меня с ним даже путали иногда. Мы с этим мальчиком хорошо подружились, мы с ним на полу рядом спали – народу там было много, больше спать было негде. В выходные мы веселились, бегали, покупали что-то вкусное. В будни приходилось работать. Там был и реальный инвалид, мужчина на коляске. Ещё была русская девочка, такая тоже молодая, все дела. И они сговорились, что эта девочка будет со мной ездить в метро. Я сяду на коляску, обернусь одеялом. Она меня будет возить, и мы будем попрошайничать.
