Вот я лежу на тихом часу, скучаю – я его терпеть не мог, и тут заходит заведующая. Сказала переодеть меня во что-нибудь почище, потому что ко мне гости приехали. Я ещё подумал, что это бывшие родители. Меня переодели в хорошую пижаму и отвели в приёмную, а там сидели Илиша с сестрой и какие-то тётька с дядькой: женщина такая в возрасте и мужчина очень презентабельный, с усами. Илиша, когда меня увидела, даже подскочила. Оказалось, что она приехала с родителями: они хотели меня усыновить. Но им отказали в усыновлении из-за моей характеристики. Тогда они попросили в детдоме адрес психушки и привезли мне туда сладостей. Целый мешок – вот прямо правда мешок, как из-под сахара такой здоровый. Они баптисты были, мы с ними вместе помолились. Илиша подарила мне дракошу – ну как дракошу, такого динозавра. Мне уже тогда драконы нравились, хотя я ещё ничего не употреблял. Это я только потом узнал, что змея – это маринка, но за маринку потом расскажу. В общем, они оставили мне шоколадок и уехали. А я вышел из психушки и начал думать, как бы мне выбраться из этого бесконечного говна. Хотелось перемен.
На улице много опасного. Маргинальные сферы действительности непрозрачны: взаимодействие с ними – это череда открытий. Многие структуры функционируют вопреки закону, здравому смыслу и прогрессу только потому, что функционируют по секрету. Это не только сами малоинтересные и неудобные обществу группы и не только активисты, которые с ними работают. Это ещё и все те, кто эту систему монетизирует. В наших реалиях особых успехов в таких делах добиваются секты и работные дома. Москва и окрестности ими просто кишат: люди пропадают и умирают. Время от времени на это обращают внимание сми: но это малоперспективный интерес. Нет цифр, фактов и персонажей, которые готовы придать систему огласке. Все боятся. Я, например, тоже их боюсь.
В чём выгода держать работный дом: начинается всё с того, что нет паспорта – нет человека. Не обозначенный документами мытарь, страдающий от голода, погоды и зависимостей, спустя какое-то количество попыток получить помощь понимает, что умрёт он всё-таки быстрее, чем его просьбы кто-нибудь там рассмотрит. Он, скорее всего, согласится поработать за небольшую денежку, и в голову ему не случится качать права. Он видел достаточно, чтобы понимать: никаких прав у него больше нет. На этой стадии он становится уязвим для предложений тяжёлой работы за койку и еду. Работному дому остаётся только сделать такое предложение. Нет человека – нет налогов. Не платить налоги – довольно интересная идея. А если работник, которого и не было никогда, возьмёт и умрёт при невыясненных обстоятельствах, то не будет никакого спроса. Придётся, правда, поискать на его место нового: но некоторая текучка кадров – особенность теневого бизнеса, от неё никуда не денешься.
Работный дом – это такая общага, часто коттедж в пригороде, несколько в стороне от оживлённых дорог и железнодорожных станций. Туда свозят бездомных, мигрантов, зависимых – короче, всех, кто в силу паршивых обстоятельств готов поехать с незнакомыми людьми на условно обозначенные заработки. Обещают койку, еду и оплату – рублей 300–600 в день. Людей привозят, дают переночевать, а утром приписывают к какой-нибудь бригаде и отправляют на объект. Работа тяжёлая: в основном это всякие стройки, трубопроводы, разгрузки и погрузки. По городским расценкам за день разнорабочему платят от 1,5 тысячи до 3–4. Житель работного дома получает свои обещанные 300. Или не получает: обычно в работных домах бухают по-чёрному, а за нарушение дисциплины там штрафуют. Остатки идут начальству. Это в общем о схеме, так-то они очень разные. Есть такие, откуда не сбежишь: там на самом деле могут забить до смерти, если поймают. Фермерские хозяйства иногда так работают, и ничего, возят в Москву молочко, продают. Эко-продукты же, это круто. Есть попроще: убить не убьют, но могут потом долго травить и запугивать сбежавшего работника. Мир улицы – это достаточно жёсткая иерархия, для спокойной жизни полезно иметь «лицо» и не иметь дурной репутации. Работный дом может поспособствовать тому, что бездомный станет нерукопожатным. Когда твоё выживание сильно зависит от коллектива, это катастрофа. Ну и документы, если они вообще у человека были, часто не возвращают.
У меня были трое подопечных, они очень разные, с разными историями. Все трое были в работных домах. Сильнее всего досталось Ваське, он полгода жил на фермах где-то за городом, еле сбежал – не с первого раза получилось: ловили, наказывали. Когда шёл туда, не знал, что его ждёт: приехал в Москву на заработки, польстился на обещания зарплаты. Они так вербовали: обещали и проживание, и еду, и неплохие деньги. Он рассказал мне об этом, когда один из моих знакомых искал как раз разнорабочего для ферм, и я это дело Васе возьми да и предложи по большой дружбе. Рассказал, что ему до сих пор снятся эти животные, сено, колючка на периметре. «Там всё время орут коровы, – говорил он, – страшно орут. Ненавижу этот звук».
